Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Помещение в глазах Крашевского выглядело не лучше захудалой киргизской кибитки, и всё же именно это и привлекло его, примирило с текущим положением дел. Ведь здесь Ян был никем, и с каким-то извращённым удовольствием он опустился на подушки и приготовился вкусить разноцветных азиатских закусок, живописно разложенных на столике.

– Не повезло тебе оказаться на вражеской земле в то время, как ваш эмир задержал русское посольство, – произнёс Крашевский почти равнодушно. То, что рядом с ним сидел худородный купец, пусть и богато одетый, позволяло поляку обращаться к нему с некоторым высокомерием. Потом, не сдержавшись, он добавил резко: – Для любого цивилизованного человека посол – лицо неприкосновенное. Но видно у вашего эмира такое варварство в обычае.

– Эмир, да хранит его Аллах, – человек доверчивый и миролюбивый. И, к моему прискорбию, его царственные уши не всегда могут отличить добрый совет от льстивых речей корыстных шакалов.

– Миролюбивый, говоришь? – Ян усмехнулся. – Я слышал, будто бухарские воины любому русскому солдату, которому не посчастливилось попасть в их руки, отрезают головы или, на худой конец, уши, дабы бросить к ногам вашего «миролюбивого» эмира.

– Всё так. Только что же здесь странного, господин? Война есть война, а эмир слишком могуществен. Даже кокандский хан склонил перед ним царственную голову. И теперь эмир хочет украсить свою корону ташкентским маржаном[25]. За голову каждого русского назначена награда – тысяча таньга! Каждый батыр теперь будет охотиться за русскими головами.

– Неужели эти люди настолько дикие… – Шляхтича поразило, с каким спокойствием бухарец говорит о подобных жестокостях.

– Не дикие, а храбрые. Добыть голову русского – большой подвиг. За уши платят меньше – всего двести таньга.

Крашевский невольно сглотнул комок в горле. Ему вспомнились недавние события, и воображение дорисовало то, что могло бы произойти, если бы Саблин не подоспел так вовремя. Но внешне Ян пытался сохранять спокойствие.

– Но как же законы военного времени? Человечное обращение с военнопленными? Выкуп, наконец? Неужели воины эмира ничего об этом не ведают? – продолжал расспрашивать он.

– Иншаллах, господин! Как видите, я неплохо владею русским языком, но ничего не понял из ваших слов. Выкуп, говорите?

– Выкуп, любезный, выкуп! – Поляк начал раздражаться. Он в очередной раз внутренне ужаснулся, в какой дикий край угодил и какие варварские нравы здесь господствуют.

– Выкуп – можно. Но для выкупа годятся только офицеры. Остальным русским проще рубить головы – и получать за каждую по тысяче таньга. За уши и носы вместе визирь эмира даёт триста. А за живого офицера батыр может получить от светоча благодетели и щедрости – целое бекство! – пояснил Ибрагим, преспокойно перемалывая горсть жареных фисташек здоровыми зубами. – Но да простит меня Аллах, ибо я уподобился скупому якубу![26] – спохватился он и стал разливать вино.

Последнее напомнило Крашевскому о голоде, и он без сантиментов отбросил неприятные мысли.

– Помилуй, любезный, какой адский пройдоха доставил сюда бордо? – удивился Ян, плюнув на всякие условности и без церемоний разглядывая бутылку. Он окончательно осознал чуждость западного светского воспитания в мире восточной культуры, а кроме того, смирился со своей ролью отщепенца и уже не считал нужным соблюдать хоть какое-то подобие этикета.

– А чему вы так удивляетесь? – в свою очередь округлил глаза бухарец. – Было бы золото – и я сумел бы добыть английское пальто или итальянское масло так же легко, как индийский шафран или китайский шёлк.

– Слава Господу, значит, и сюда хоть одним глазом заглянула её величество цивилизация. Выпьем!

– Выпьем! – поддержал Ибрагим. – У меня есть к вам дело, господин… простите, мне, ничтожному невежде, трудно произнести ваше имя… Краши… Крахе…

– Оставь, любезный, русским ты владеешь отменно. Моё имя Ян. Думаю, тебе так проще будет, и при этом такое обращение никак не заденет моё достоинство, – развеселился поляк.

– Знаете, это почитаемое имя среди мусульман. Ведь пророк Яхья ибн Закария, мир ему, был среди первых, кто помогал пророку Исе, которого вы, христиане, почитаете. Яхья – это такое же имя, как Иван. Так вот, господин Ян, сначала я должен поблагодарить вас за то, что замолвили за меня словечко перед русским начальником.

– По́лно, любезный. Я сказал лишь о том, что видел своими глазами.

– И всё же я вам благодарен.

– Лучше скажи мне, отчего ты сперва помог прекрасной барышне, а потом вдруг присоединился к подстрекателям? – усмехнулся Крашевский.

– Вы здесь человек новый и, оказав мне услугу, обратили к себе моё сердце. Посему я снимаю печать, сковывающую мои уста, и буду говорить с вами открыто, если терпение ваше столь же велико, сколь и ваша храбрость.

– Гм… – Тут Крашевский вспомнил Кирсанова, любившего подражать азиатской речистости, и, с трудом сдержав улыбку, важно сказал: – Что ж, пусть уста твои отверзнутся.

Ему было интересно прикоснуться к какому-то тёмному делу – именно так он себе объяснял таинственность, с которой говорил купец.

– Так что, ты – лазутчик эмира? – Он всё же не смог скрыть иронии.

Ибрагим поддержал шутливый тон поляка:

– Все мы, бухарские купцы, хотим того или нет, являемся рабами эмира. И всё-таки мы купцы, а не возмутители спокойствия. Мы слишком дальновидны для того, чтобы желать пролития крови, ибо война – враг торговли. Но тот воин, что призывал к бунту, – человек диванбеги эмира. Я был обязан присоединиться к нему, ибо иначе уподобился бы барану, который сам подставляет шею под нож. Мне тогда было бы лучше вырвать из сердца благородную Бухару и никогда туда не возвращаться, ибо там меня бы ждали только унижение, позор и расходы на поминки моих родичей.

Крашевский почувствовал, что тонет в цветистых речах сарта, и поморщился.

– Однако, – вдруг сменил тему тот, – мои нечестивые уши случайно услышали в штабе, что вы не являетесь лучшим другом русских…

– Твоя правда, я прибыл сюда не по своей воле, – уклончиво ответил Ян. – Но скажи-ка, почему начальник Саблин так взъелся на тебя?

– О! Это настоящий шайтан! Он хитёр и подозрителен. Наши купцы каждый день гадают, за какие грехи Аллах наслал на нас бедствие в лице этого страшного человека. Он держит нас как баранью печёнку на шампуре, и любое наше движение отражается страшной мукой. – Ибрагим сидел, вольно откинувшись на спинку стула, и менее всего напоминал мученика, так что непонятно было, шутит он или говорит всерьёз. – Когда наш эмир последовал совету недоброжелателей – воинственных нечестивцев, прикрывающихся ревностным служением Всевышнему, – и подверг заключению русских послов, этот шайтан Саблин сделал то же самое и повязал цепями оков нас, честных купцов, волею Аллаха оказавшихся на земле ак-патши.

– Как же так, любезный, – Крашевский осушил второй бокал вина и, нацелясь на третий, откинулся на подушки. – Ведь ты не закован в кандалы, не томишься в подземелье, а мирно попиваешь здесь вино.

– Этот шайтан не