Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Но тут поблизости послышался низкий, многоголосый шум ещё бо́льшей толпы. Вероятно, атаковавшие штаб решили, что город наконец восстал, что все правоверные поднялись против кафиров и торопятся им на подмогу.

Но они заблуждались. До их ушей донёсся топот копыт.

– Го-го-го! – всё ближе слышался смех.

Крашевский разглядел вдали крест на казачьем стяге, и в нём затеплилась надежда на спасение.

Напор на солдат сразу ослабел, толпа мятежников стала пятиться и редеть. Поверх солдатских голов Крашевский видел растекавшиеся по узким улочкам разноцветные чалмы. Причём первым поле боя покинул вооружённый всадник, растолкав окружающих грудью коня.

Колонна казаков, сопровождаемая верноподданными жителями Ташкента, приблизилась, и солдатики возле штаба радостно закричали:

– Казаки-и! Ур-ра, братцы!

– Его благородию Саблину – ура!

Родион Васильевич приветственно поднял руку:

– Здорово живёте, пузолазы! Стоило мне отлучиться, как вы тут же драку затеяли! А какая драка без уральцев-то?

Солдаты не обиделись на пренебрежительное словцо, а, наоборот, с облегчением отшучивались:

– Дык разве ж вас дождёшься, Родион Васильич? Уже и все раки на горе свистнули!

Пока смеялись и привечались, Крашевский пребывал в растерянности. Как часто бывает с людьми, неожиданно избавленными от смертельной опасности, он уже в душе почти возмущался, что не удалось помериться силами с бунтовщиками, разбить пару басурманских носов и самолично отвести беду от себя и от прекрасной панны.

Если бы ещё утром кто-то сказал горделивому шляхтичу, что он будет рад видеть казаков, что душа его возликует при виде ненавистного прежде герба императора Всероссийского на их киверах и фуражках, – верно, как благочестие святой Ядвиги, этот наглец не сумел бы сохранить в целости свои зубы.

Но сейчас у него словно целая гора свалилась с плеч.

А благодарность панны, её трепещущие пальчики, обхватившие его сильную руку, её вздымающаяся грудь, прижатая к его груди, запах розового масла, исходивший от её волос, – всё это, казалось, предвещало шляхтичу рай на земле. Он вдруг подумал, что и здесь, на краю света, так далеко от любимой Польши, можно обрести своё счастье.

Ян влюбился.

Лиза осторожно отстранилась и подняла на него взгляд. Щёки запылали румянцем, и она, чуть растрёпанная, со сбившимся дыханием, словно только что играла в догонялки, показалась ему ещё более совершенной. За тот кивок головы, что она подарила, за смущённую, но озорную улыбку, за изящную щиколотку, мелькнувшую под юбкой сарафана, которую немножко задрала двумя пальчиками, присев в благодарном реверансе, Крашевский был готов ещё раз пережить недавний ужас.

Он склонил голову, со значением поглядел в её глаза… и не смог произнести ни слова. Ему оставалось лишь с пылом в сердце надеяться, что она поняла, что рассмотрела огонь, сжигавший его изнутри.

– Благодарю вас… – Лиза улыбнулась так, как умеют делать только женщины, не знающие притворства, потом чуть поджала губы и моргнула, будто закрепила некую тайну, которую ей пришлось разделить с благородным рыцарем. – Простите…

Оправившиеся от испуга киргизята засуетились вокруг, и девушка, подарив Крашевскому ещё один благодарный взгляд, отвернулась и пошла в сторону двух офицеров. И тут…

Крашевский узнал в одном из них Кирсанова!

Офицеры стремительно спешились, и к старшему из них Лиза бросилась с объятиями. Тот крепко обнял девушку и привычным, неосознанным жестом отодвинул её, отделил, закрыл собой от суеты вокруг. О чём они говорили, Ян услышать не мог, но прошло немного времени, и Лизу посадили на коня Кирсанова. Поручик, гордо, по-петушиному раскланиваясь, повел скакуна под уздцы. В сопровождении двух казаков они исчезли в глубине улочки.

Другой офицер, по всему видно, отец или дядя Лизы, подошёл к штабу.

– Эй, Назарка! А ну-ка, бери Демьяна и скачите вон туда! Этого видал, с цветной чалмой на башке? Догнать, чтоб его холера доконала! – Старшина раздавал приказы казакам. – Касьяшка! Вон тот бухарец, я погляжу, не робкого десятка, тикать не спешит. Ко мне его! Да гляди, зубы ему раньше времени не повышибай.

Казаки по двое растворялись в улочках – ловить зачинщиков бунта, на которых указывал офицер. Касьяшка подбежал к мужчине, который не последовал примеру убежавших.

– А ну, шкура барабанная, подь сюды! Бунтовать вздумал, пёсье отродье! – Удар под дых согнул дотоле горделивого сарта, и казак заломил ему руку за спину, так что тот крякнул.

Так, скрюченного от боли, Касьяшка и повёл к начальнику.

Крашевский узнал этого человека. Это был сарт, что уберёг Лизу от града камней, которыми забрасывали улицу бунтовщики, а потом перебежал в их стан. Поляк тут же забыл про муки ревности и, возмущённый происходящей несправедливостью, уверенным шагом направился за Касьяшкой и пленником.

– Ты, Ибрагимка?! – воскликнул Саблин, уже усевшийся на табурет, который услужливые солдатики вынесли из штаба. Один казак подал ему трубку, а другой поджёг её, и Родион Васильевич, нахмурясь и выставив одну ногу вперёд, уподобился грозному судье. Впрочем, давно знавшие его понимали, что строгость эта большей частью была напускной. – Никак ты, нехристь, бунтовать вздумал? Али забыл, что давал клятву на священном Коране, что будешь вести себя смирно, как агнец? Говори – забыл, шайтан тебя дери?!

Крашевский понял, что Саблин знает этого сарта, и остановился поодаль, решив пока не вмешиваться в разговор.

– Господин, как можно!.. Помню, клялся именем Пророка, да будут вечны дни его наслаждения в раю…

– Вот именно, клялся, змеиная твоя душонка! А теперь, стало быть, нарушил клятву. За это я всё твоё имущество завтра же распродам на базаре по дешёвке. И пойдёшь ты по миру, как изменник и клятвопреступник.

– Господин, смилуйся! Я думаю, тут какая-то ошибка… – взмолился сарт, пытаясь оправдаться.

– Ты чересчур много думаешь. Тяжело, должно быть, таскать на плечах такую умную голову. Может, тебе станет легче, ежели я велю отделить её от туловища, а?

Всем, сколько-нибудь долго прожившим под лучами азиатского солнца, было ясно, что Саблин потешается, но, как правило, никто на Востоке не может предсказать, чем именно закончится такая потеха. Вот и купец Ибрагим, коренной бухарец, известный своими связями от Кашгара до Багдада, этого не знал.

– Ну да ладно, – махнул рукой Саблин. – Помня твои прежние заслуги, отпускаю тебя живым, плут, ибо царь наш и закон милостивы. Пойдёшь в погонщики ослов, иного ты недостоин.

– Сжалься!

– Да ты никак нюни распустил, прохиндей? Хорошо, подберу тебе занятие повеселее. – Саблин затянулся трубкой, выдохнул ароматный синий дым и сплюнул вбок по примеру местных аксакалов. – Будешь свинопасом при солдатской казарме.

– Аллах-Аллах… – покачнулся Ибрагим.

Во время этой сцены возмущение Крашевского нарастало настолько стремительно, как если бы при нём, безоружном, пьяное вдрызг офицерьё поносило польское панство. И когда сарт воздел руки в мольбе и заплакал, шляхтич не выдержал:

– Прошу прощения, ваше благородие! Вы несправедливы к этому человеку.

Саблин поднял