Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Вокруг уже были заложены фундаменты нескольких домишек для унтер-офицеров, стояли две удлинённые казармы и торчали скелеты хозяйственных построек: конюшен, складов, сушилен. Рядом в земле зияла дыра будущего погреба. Над всем этим возвышался каркас церквушки, и только там по-прежнему раздавались возгласы офицера, впрочем, больше похожие не на отрывистые армейские приказы, а на вальяжные повеления барина.

– Эй, Макар, налей-ка мне молочка! Да чего ты мне кашу свою суёшь, олух? И без того брюхо вспучивает.

– Дык ведь с рыбкой, вашбродие. С сазанчиком, – солдат уже в третий раз подавал миску.

– А! – не то рыкнули, не то отрыгнули в ответ. – Ну тогда давай, ежели с рыбкой.

Кирсанов развалился на копне высушенного клевера возле строящейся церкви. С другой стороны эту же копну, довольно пофыркивая, подъедал его дородный карачаевец, и надо сказать, аппетит у него был отменный, как и у хозяина, так что копна с его стороны изрядно прохудилась.

– Вашбродие, вы уж не гневайтесь… А токмо батюшка не велел это сено на корм лошадкам пускать. То для овец заготовили. Говорят, наши казачки добычу взяли – отару у басурман отбили… – робко лепетал второй солдатик, переминаясь с ноги на ногу.

Ещё один, наполнив ведро водой из реки Чирчик, торопился обратно, а другой изготовился чистить кирсановского коня. Рядом на бельевой верёвке висел выстиранный потник, а под ним подсыхало начищенное до блеска седло.

– Эх, дурья башка! Я бы понял, если бы ты со мной отказался хлебом поделиться, хотя и это не по-христиански. Но коня-то, тварь Божью, разве можно голодом морить? Бездушный ты человек, Макарка!

Второй солдат, в отличие от первого, отчего-то распереживался.

– Вашбродие, ведь не Макарка я. Емельяном зовусь, а по батюшке Авдеич…

– И по роже видать, что Макаром звать! Слыхал такое, дурень? А ну поди прочь! – лениво отмахнулся Кирсанов.

Он готов был уже захрапеть и, пошевелив задом и плечами, ещё глубже погрузился в мягкую копну.

Прибыв в Ташкент рано утром, Кирсанов уговорился встретиться со своим новым приятелем-поляком возле штаба через час-другой и сразу завернул в солдатскую слободку. Ему нужно было срочно разыскать каптенармуса, дабы получить наконец своё содержание, и желательно авансом, ибо коню его срочно требовался корм, его приятелю Крашевскому – сон, а ему самому – осьмушка виноградной.

Найдя каптенармуса, поручик сделал под козырёк и предварил свою просьбу крестным знаменем. На что услышал в ответ:

– Вам непременно нужно познакомиться с нашим духовным наставником, отцом Андреем.

– Ты не тронулся ли умом, соколик? Я говорю, мне рубликов тридцать надобно для разгону. А ты мне про батюшку Андрея!

– Точно так, господин поручик, точно так. Стало быть, уже слыхали про нашего доблестного батюшку? Истинно говорят, солдаты без священника – как овцы без пастыря.

Кирсанов недоумённо уставился на унтер-офицера.

– Господин поручик, здесь такая неразбериха происходит! Не слыхали? Бухарский эмир наше посольство задержал…

– Слышал, слышал! Случай вопиющий, что и говорить. Войска убыли проучить эмира, пусть Господь Бог дарует им викторию, чёрт побери! А я тебе говорю, ежели не опохмелюсь, ей-богу, пришибу кого-нибудь. Вот, скажем, тебя!

– Так ведь слух ходит, господин поручик… Наши сарты волнуются. Давеча прискакали несколько бухарцев, вроде как с границы, и говорят, будто побил наших эмир-то… Город взбаламутился. Кричат, будто бухарское войско вот-вот у стен Ташкента объявится…

– Вздор! – отмахнулся Кирсанов, не в силах даже представить, чтобы русские войска были побиты каким-то эмиром. Он хотел было указать каптенармусу, что тот сидит в тылу и не ему рассуждать о боевых действиях, но вовремя заметил солдатского Георгия. Кирсанов знал, что такую награду абы кому на грудь не вешают: солдатский крест был не чета офицерскому, который порой вручали за одно лишь благородное имя, обозначенное в рапорте о подвигах всей роты или полка.

– Ладно, братец, ладно. Но при чём тут поп?

– Испросим благословения батюшки, и уж потом я вам поставлю штофик, ежели не побрезгуете… Но аванса я вам выдать не могу, начальник Саблин велел казну первым делом на строительство слободки и укреплений пустить. Этим батюшка Андрей ведает.

Кирсанов окончательно переменил своё мнение о славном каптенармусе.

– Ну, ежели так… Не побрезгую, клянусь! Будь по-твоему, веди меня к отцу Андрею.

– Но скажи, что за батюшка такой грозный? – расспрашивал поручик по дороге. – Я слыхал, конечно, что полковые священники заодно преподают закон Божий нижним чинам. К сему могу добавить, что репутация военных священников в России весьма сомнительная.

– Помилуйте, господин поручик! Вздор, вздор и клевета!

– Но я слышал…

– Оставьте, ваше благородие, – уже строже произнёс каптенармус. – Уж не знаю, что об этом в столицах болтают, но наш отец Андрей не только рвение выказывает в деле просвещения солдат, но и сам – воитель. Видите те стены? – он указал на разбитую городскую стену, вокруг которой валялись груды кирпича. – Так вот, наш отец Андрей при штурме первым на неё взобрался и своим примером воодушевлял солдат на богоугодное дело. Он и теперь собирается в действующий отряд, на юг. Я потому и решил вас свести, покуда и вы туда же назначение имеете.

Кирсанов был пристыжен и возразить не посмел, поскольку вид у каптенармуса сделался весьма суровым. При этом гусар проникся уважением и к удалому батюшке.

– Воин с мечом Христовым! Это какое-то диво, право же! Не прощу себя, если не испрошу его благословения на ратные подвиги. Идём же, соколик, послушаем этого батюшку-воителя!

Но отца Андрея возле церквушки застать не удалось. Солдатики, бывшие в его личном распоряжении на время строительства храма, поведали, что священник отправился встречать отряд казаков. Каптенармус вызвался разыскать его, а Кирсанова оставил отдохнуть в слободке.

Солдатики здешние были сплошь ребятами молодыми, необстрелянными. Когда генерал Черняев занял Ташкент, с Сырдарьинской линии прибыла пехотная рота, чтобы укрепить русское присутствие в новом крае. Эти новобранцы и те «старички», что были ранены и изувечены после многочисленных боёв, теперь и составляли весь гарнизон Ташкента. Было их не более пятисот человек, а основные войска убыли на границу с Бухарским эмиратом.

Кирсанов расстегнул рубаху до пупа, подложил ножны с саблей под спину и провалился в сон.

Прошло сколько-то времени, прежде чем поручик пробудился. Издали слышались удары бубна, долетали отголоски шума большого города. Он сладостно зевнул, и полузакрытые глаза вновь затянула пелена.

На него легла чья-то тень.

– А, чтоб тебя, черти проклятые!..

Первым, что он увидел, продрав глаза, был блестящий крест. Кирсанов рассчитывал увидеть перед собой толстобрюхого попа в рясе, однако его ожидания не оправдались.

Над ним возвышался худосочный мужчина с кривой бородой, разными бровями – не то подпалёнными, не то отличными с рождения, – носом-картошкой и серыми глазами, взгляд которых, казалось, пронизывал насквозь. Вместо увесистого