Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

взор на поляка, и все задержали дыхание. Войсковой старшина был из тех, кого склонные к мистике люди именуют знатоками человеческих душ. Он сразу определил во вспотевшем, грязном чужаке в ветхом сюртуке человека благородного происхождения и, кроме того, недавно прибывшего. Последнее, впрочем, было очевидно любому: Крашевский явно не понимал сути происходящего. Служба же Саблина состояла, помимо воинской, ещё и в дипломатии, так что он превосходно владел всеми тонкостями азиатского этикета, а кроме того, хорошо знал население доверенной ему территории. О каждом подозрительном человеке, появившемся в Ташкенте, ему непременно доносили, а уж бухарских купцов, подданных эмира, он знал поимённо.

– Вы из Польши?

– Точно так. – Крашевский отрекомендовался, и продолжил: – Вы несправедливы к этому человеку. Я был здесь всё время, пока происходило это… недоразумение. И этот честный человек сразу бросился помогать прелестной панне добраться до безопасного места. Это могу засвидетельствовать я, шляхтич, а ежели вам недостаточно моего слова, – Крашевский даже поёжился от такого нонсенса, ибо сло́ва шляхтича и поляка было довольно хоть бы и для самого русского самодержца, – то можете расспросить об этом лавочников.

Но Саблин, к удивлению, и не думал возражать.

– Вот как? Благодарю вас за это уточнение, господин Крашевский, искренне благодарю. Что же ты, Ибрагимка, сразу не сказал, что помог барышне? Я же мог тебя на кол посадить. Вот взял бы грех на душу, не приведи Господи! – Саблин нарочито истово перекрестился. – Иди тогда с Богом, да шалить не смей. Имущество твоё покуда будет в сохранности.

Ибрагим, не менее искушённый в разного рода переговорах, пятясь задом, не разгибая спины и рассыпаясь в благодарностях, поспешил убраться с глаз начальства.

Крашевский поморщился: и от азиатского раболепия, которое проявлял богато одетый и, как ему раньше казалось, достойный сарт, и от той легкомысленной стремительности, с какой здесь принимались решения власть имущими.

– Ну, шабаш, братцы! – рыкнул Саблин, и казаки заспешили к своим коням. – А вы, господин Крашевский, пожалуйте ко мне на днях, когда найдёте удобным. Честь имею!

Казаки ускакали.

Шляхтич остался стоять в одиночестве. Он едва не задохнулся от пыли, когда попытался отряхнуть свою шляпу. Огладил пустые карманы, чувствуя растущее уныние. Живот, казалось, прилип к позвоночнику, а голодное бурление подкатывало к пересохшему горлу.

Вечерело, солнце спускалось к далёкому горизонту, уходя дальше от Яна и ближе к милой Польше – на запад. Крашевскому же идти было некуда. Он был никому здесь не нужен.

Перед ним раскинулся огромный город, полный загадок и чужих, непонятных, опасных людей.

* * *

Солдатики у штаба обсуждали недавние события, где каждый из них проявил храбрость. Однако больше они потешались над бедолагой, который имел несчастье быть выдернутым из строя и побитым. Город между тем угомонился и зажил обычной жизнью, словно ничего и не произошло. Торговцы вернулись к своим лавкам и собирали рассыпанные товары, по базарному ряду вновь забегали люди, курильни и закусочные снова наполнились посетителями.

Крашевский вытер пот со лба и ощутил, что при этом размазал по лицу грязь. Он вынул платок, теперь больше напоминающий жирное кухонное полотенце, покривился и снова вернул его в карман. И пошёл по Ташкенту, совершенно один, без цели, без чувств.

Теперь ему невольно казалось, что во всём городе скрытно тлеют угольки бунта, что в любой момент может начаться повсеместная резня и всех европейцев, христиан, кем бы они ни были, начнут истреблять. Это внушило ему чувство некоего единства с русскими, и он, несмотря на свою неприязнь, почувствовал себя плывущим с ними в одной утлой лодке среди бушующего океана почитателей Магомета.

Воздух сотрясал неистовый рёв верблюдов, многоязыкие возгласы, звон посуды в окрестных чайханах. Когда люди, дотоле пребывавшие в лености, куря кальяны и распивая чай, закопошились и стали вставать со своих мест, собираясь куда-то, Крашевский почувствовал лёгкий укол испуга. Он подумал было, что вновь начинается какая-то суматоха, вызванная, возможно, его приходом, его белым лицом, отсутствием чалмы на голове, диковинным фиолетовым холодом глаз или соломенно-желтыми волосами.

Но это были всего лишь сборы к магрибу, одной из пяти обязательных молитв, которую должен совершать каждый правоверный. Люди стали расстилать коврики, которые, по всей видимости, они всегда носили с собой, как и пиалу, и мешочек жевательного табака.

Сам не понимая, из почтения или из робости, шляхтич замедлил свой шаг, а потом и вовсе остановился. Он испытывал смущение оттого, что стоит на ногах, в то время как все окружающие распростёрлись ниц. Конечно, где-то бегали мальчишки, повара гремели половниками, мангальщики крутили шампуры. Видно, то были нечестивцы-атеисты, которых хватало везде и к которым Ян, не без гордости, причислял и себя. Он считал себя человеком прогрессивных взглядов, а на ксендзов и попов, а теперь ещё и на мулл, смотрел не иначе как на корыстолюбивых мракобесов.

Повеяло приятной прохладой. Этот жуткий день шёл к своему завершению, и солнце наконец скрылось за буйными садами Ташкента.

Не успел Крашевский далеко отойти от штаба, как в одной чайхане увидел знакомое лицо. Точнее, в глаза ему бросился пёстрый халат, расцветка которого отличалась от остальных – полосатых. В человеке, что носил этот халат и сейчас приветливо и зазывно махал Яну рукой, поляк узнал сарта Ибрагима.

«Пожалуй, несколько медяков я наскрести сумею», – подумал Крашевский, и пустой желудок отозвался на эту мысль отчаянным стоном.

– Ах, господин! Если вас не смутит моё жалкое общество, то прошу к столу!

Действительно, в отличие от остальных столиков чайханы, едва достигавших уровня колен, тот, за которым сидел Ибрагим, можно было назвать настоящим столом. Несколько таких же стояли прямо на улице, мешая медлительному проходу коров, проезду гружёных или пустых арб, на которых торговцы и ремесленники возвращались по домам после трудового дня. И эти высокие столы пустовали, в то время как вокруг остальных, низких, посетители буквально толпились. Видно, их поставили специально для русских или для местных, которые вели с русскими дела.

Голубая чалма Ибрагима лежала на столе, и на выбритой до блеска голове сарта был только бархатный, украшенный жемчужинами каляпуш[24] наподобие тех, что Крашевский видел у оренбургских татар. Рядом на полу стояли снятые кауши – нечто вроде галош с каблуком, которые надевались поверх нижней обуви – сафьяновых сапожек-маас.

Поляк подсел к сарту.

– Ян Крашевский. А вы, кажется, Ибрагим?

– Моё имя Ибрагим ибн Ибадаллах аль-Сархан. Я купец из благородной Бухары и подданный блистательного эмира Музаффара, наместника Аллаха на земле. Желаете вина?

Крашевский ахнул, когда на столе чудесным образом появилось две бутылки каберне-совиньон. Он даже огляделся по сторонам, как бы проверяя, по-прежнему ли он находился в азиатском захолустье.

Стены чайханы были увешаны выцветшими недорогими коврами хивинской работы. Помимо вездесущего кальянного дыма, в нескольких восточных лампах чадило