Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– И всё же я обязан поблагодарить тебя, – ответил шляхтич, поскольку тон сарта и его речи были достойны благородного человека.

– Так вот, если вы пойдёте на бал и хотя бы вскользь упомянете перед лицом Саблина имя несчастного Ибрагима, подобного пылинке, попавшей на ресницу грозного русского медведя, я буду счастлив, и благодарность моя не будет знать границ.

Крашевский был ошеломлён новостями. Несмотря на льстивые речи Ибрагима, он прекрасно осознавал свою беспомощность. Нет, сам по себе бал в честь каких-то богачей был для него не важен. Но там будет Лиза! Он снова получит возможность прикоснуться губами к её руке. Вино, танцы, приличное общество, по которому он так соскучился, и возможность хоть ненадолго вернуться в тот мир, к которому он сам некогда принадлежал…

Но у него не было ничего! Изношенный костюм и два-три рубля в кармане. Он никогда не посмеет явиться перед глазами русского офицерства в столь жалком виде, дабы не запятнать честь всей славной польской шляхты. И тем более он не опустится до того, чтобы смутить своим неподобающим видом ангела, с которым ему посчастливилось провести несколько минут.

Гордое сердце шляхтича бунтовало против несправедливости судьбы.

Ибрагим, несмотря на молодость, был опытным человеком и понял, что происходит в душе собеседника.

– Я не смею предлагать благородному господину золото, оставленное в моей родной Бухаре, ведь храбрецу нужен лишь конь и сабля. Но и этого я не могу дать, ибо нынче я беден, как дервиш. Всё, что я могу обещать, – это моя рука и моя дружба.

Внезапно сарт выпрямил спину, огладил свою лощёную бороду и даже взгляд его сделался горделивым.

– Что ж, любезный. Прими мою благодарность за трапезу. Я был голоден и, надо признать, несколько истосковался по интересному обществу, а ты оказался единственным, кто счёл возможным разделить со мной стол и две эти славные бутылочки. – Ян действительно был сыт и слегка во хмелю. – Шляхтич умеет быть благодарным. И хотя я не вижу, как твоя дружба может мне пригодиться, ибо мы, вероятно, больше никогда не увидимся, если миссия моя к Саблину закончится успехом. Но я сделаю всё, чтобы он позволил тебе отправиться домой. Как никто другой, я понимаю, что такое быть вдали от родины.

И он пожал протянутую руку Ибрагима.

Гордость не позволяла Крашевскому воспользоваться приглашением Саблина. Сумерки сменились тьмой, и, когда шляхтич шёл по улочкам в сторону штаба, где он оставил сундучок с личными вещами, только рвущий душу ишачий рёв напоминал ему о том, где он находится.

Он намеревался устроиться на ночлег в самом штабе, а наутро отправиться к Саблину или к пресловутому попу, к которому его направлял давешний фельдфебель. В любом случае, надо было где-то обосноваться, обеспечить себе заработок, получить сколько-нибудь денег в аванс и жить…

Он уже думать забыл о своём случайном попутчике Кирсанове – как вдруг увидел его.

Дверь в штаб была наглухо затворена, а рядом сидели два солдата, укутанные в ташкентские халаты, и поручик. Он восседал на табуретке посередине и истошно вопил, ничем не отличаясь в этом от здешних верблюдов. Кроме того, слышались весёлые удары игральных костей о доску.

– Шесть! Видал, пустоголовый! Это тебе не баб по сеновалам гонять!

– Свезло, вашбродие. Таперича я брошу, – отвечал солдат.

Крашевский приблизился, и его тень накрыла доску.

– Стой! – крикнул второй солдат с перепугу, а Кирсанов вскочил, как если бы увидел лешего.

– А! – завопил он привычно и успел наполовину выдернуть саблю.

– Ты чего разорался, поручик? – Крашевский положил ему руку на плечо.

– Господи милосердный! Объявился, чертяка! – обрадовался Кирсанов, помянув Бога и чёрта в одном приветственном возгласе. И тут же насупился, и сменил настрой, как меняет внезапно направление горный ветер. – Ты где пропадал, пан брат? Я пол-Ташкента с ног на голову поставил. Ищу его повсюду… Ей-богу, каждую подворотню облазил в поисках тела. Решил, что утыкали твоё ясновельможное панство кинжалами да бросили помирать. А мне тогда как быть? Ты ведь еретик, пан брат, сам говорил. Вот я и думал предать твоё тело огню и отправить твоей матушке в Каменец, как бишь его… Подольский…

Поручик был вдребезги пьян.

– Вижу, вижу, Иван, как ты усердно меня ищешь. За костями-то сподручнее, – улыбнулся поляк.

– А ты как думал? Вот, решил немного передохнуть! Дать этим двум Гаврилычам возможность выиграть пару рубликов у бывшего корнета Александрийского полка. Да только они всё проигрывают. Дальнейшим моим намерением было отправиться по местным борделям и курильням, поскольку тела-то твоего я в подворотнях не обнаружил!

– Хорошее дело, поручик. Однако вот он я, к твоим услугам.

Один из солдат откашлялся и, убедившись в том, что привлёк внимание Кирсанова, бросил кости.

– Восемь! Восемь, вашбродие! – заревел он так, как будто услыхал весть о рождении первенца.

– Восемь, Пресвятая Богородица!

Другой солдат вскочил с места, в то время как первый всем телом накрыл игральный стол, чтобы никто ненароком не задел его и не нарушил победную комбинацию костей.

– Ах, чтоб вас чёрт в преисподнюю утащил! Мошенники! – возмутился Кирсанов и, казалось, готов был вступить с солдатами в перепалку, однако общество Крашевского уберегло его от этого унизительного поступка. – Ладно, получайте своё!

Он достал из кармана смятую пятирублёвую ассигнацию и, отвернувшись, величественным жестом двумя пальцами подал солдату.

– Господь смилуйся над вами, вашбродие! Ей-же-ей, мы за вас свечечку поставим, – кланяясь, благодарил тот.

– Уходим, пан. Право, общество этих балбесов мне наскучило.

Куда они держат путь, Крашевский не ведал, однако доверился своему приятелю, который, если ему верить, поискав и не найдя ссыльного в ближайших чайханах, вернулся к штабу. Не имея других средств для розыска, он решил подождать там Крашевского час или два, а после поднимать гарнизон и обшаривать город.

Теперь они шли по тёмному городу, и казалось, что поручик знает, куда идёт. Крашевский следовал за ним и был уверен, что путь их лежит в какой-нибудь местный кабак, где они, как делали в пути, предадутся пьянству, после чего уснут в хлеву.

Но место назначения оказалось вовсе не злачным, и даже наоборот. Это был чистый домик, окружённый невысокой стеной, с аккуратной кованой калиткой, на которой явственно выделялся крест.

– Что такое? Право, я отдал бы мизинец ради сна в мягкой постели, утреннего кофе по-варшавски и, пожалуй, тазика чистой воды. Но церковь… На тебя это не похоже, поручик.

– А, ты об этом, пан брат? Что поделать, я и сам желал бы пропустить чарку-другую виноградной, но ты же видел, как этот бездельник Гаврилыч выиграл у меня последние деньги. Веришь ли, какое приключилось дело… Я нынче занял пять рублей у отца Андрея, так как этот волокитчик-каптенармус заартачился и не выдал мне аванса. Всё, чего мне хотелось, – это отпраздновать наше