Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

были не прихожане. Загорелые тела чернооких мужчин напоминали потёртую бронзу, косматые, неухоженные бороды походили на обгаженные конские хвосты, а измождённые лица уродливо кривились щербатыми улыбками. Мужчины были в одних коротких штанах, с голыми торсами, и на их спинах и плечах виднелись заросшие белые, свежие красные и гноящиеся желтоватые рубцы. Такие шляхтич видел у бурлаков или провинившихся холопов.

Посередине дворика, который был окружён жилыми и хозяйственными строениями с трёх сторон, а с четвёртой огорожен заборчиком, был разведён костёр, где дымился громадный казан. Толстобрюхий повар, надевший засаленный фартук прямо на голое тело, накладывал в глиняные миски для этих убогих людей горсти плова, а дьячок следил за тем, чтобы в каждой миске оказался кусочек баранины.

Крашевский явственно ощутил, как сознание его раздваивается, что, впрочем, с ним случалось не впервые. Одна часть манила его к этому дымному, вкусному запаху, чтобы наравне с этими потными, грязными горемыками отведать вкусного плова, ибо внутренности его ныли со вчерашнего дня, а вторая часть предупреждала, что всё съеденное тотчас будет им извергнуто от одного вида этих нищих.

Дьячок благоговейно слагал три перста в знамение Святой Троицы и крестил миски при раздаче еды, на что иные нищие отзывались поклонами, а некоторые даже пытались повторить этот жест.

Так, думал Крашевский, видно и местный поп трудится не покладая рук вместе с царьком Саблиным. Один разъезжает с казаками и собирает с населения дань, а второй раздаёт ташкентцам еду и заодно обращает в православную веру. Хорошо устроились, чёрт их дери!

Вспомнив о Саблине, несмотря на всё возрастающую неприязнь к этому человеку, поляк поспешил покинуть обитель попа. Глядя на этих странных нищих с истерзанными, худыми, но жилистыми телами, полураздетых и жалких, ему перехотелось заходить в дом к попу, дабы выразить благодарность за предоставленный ночлег. Пусть себе дурит головы этим несчастным, которые готовы за горсточку плова пополнить собою его приход и улучшить отчёты о миссионерской деятельности в азиатской глухомани. Небось получит похвальную грамоту от губернатора или епископский омофор.

* * *

Как и в прошлый раз, в штабе было довольно людно. Только сейчас никто не бегал в панике и всюду слышались сальные шутки, смех и переругивания. Наряду с унтер-офицерами там присутствовали какие-то вооружённые джигиты в кожаных жилетках, сарты в излюбленных пёстрых халатах, какие-то штатские чиновники.

Фельдфебель был на своём месте и с плохо скрываемым удовольствием вновь поведал поляку о том, что начальник населения в штабе отсутствует.

– Попробуйте разыскать его в бане Нурмухамет-Кушбеги. Это в махалле Ески-Джуй. Не заблудитесь, пан-как-вас-там! – сообщил он и поспешил скрыться с глаз поляка.

Указанная махалла, или квартал, как объяснил Яну посочувствовавший чиновник, находилась неподалёку. Поляк вышел из штаба и, снабжённый его устными инструкциями, отправился на поиски. Свернув на одну из улочек, он с удивлением увидел вывески с русскими надписями: лавка золотых дел мастера-еврея, торговый дом какого-то татарина, какая-то аптека, возможно, даже польская… И тут же длиннобородый ишан[29] верхом на осле вещал какие-то магометанские истины, хохотали юноши-шакирды[30] из ближайшего медресе, прохаживались важные сарты, оглаживая обритые черепа, и прямо между русскими лавками гуртом столпились лошади в ожидании своих наездников-киргизов, распивающих кумыс или яростно торгующихся с русскими приказчиками о цене на овечью шерсть и курдючный жир.

Но самое удивительное ждало шляхтича впереди. После некоторых блужданий он наконец нашёл Саблина. Взору его предстала невероятная картина. Он полагал, что Саблин мог отправиться в бани, дабы совершить какой-то обход или изловить очередного бунтовщика, пока тот, что называется, безоружен. И никак не ожидал, что местный всесильный сатрап будет совершать… туалет.

Эта было поистине нелепое зрелище. Двое казаков с раскрасневшимися рожами, не то распаренные в бане, не то пьяные, с блаженными улыбками начищали своих коней поодаль от начальника. Саблин же сидел на крыльце лавки цирюльника, а рядом с ним расположились двое сартов. На груди начальника населения, доходя до шеи, лежало белое полотенце, а позади него стоял мускулистый ташкентец с тонущей в пышной бороде физиономией и, как казалось, намеревался выколоть Саблину глаза.

Поляк подошёл поближе.

– Шайтан тебя дери, Махмудка! – проговорил начальник, и ташкентец, массировавший его брови, скулы и русую копну волос на голове, расплылся в улыбке. – А ну-ка, братец, заканчивай меня наминать и приступай с Богом к бритью.

– Бисмиллях[31], – кивнул Махмудка и вынул бритву из внутреннего кармана халата.

Лицо Саблина было распарено и лоснилось. Рядом из медного тазика валил пар, и цирюльник, намылив усищи, подбородок и щеки начальника, подступил к тому с бритвой.

Сидевшие рядом сарты, видно, ожидали своей очереди.

– Рассказывай, Родион-баши, не томи! – запросто обратился к нему один из них.

Второй бросил какую-то фразу в поддержку на своём языке.

– То-то! Знайте уральцев, почтенные! Стало быть, так, – весело рассказывал Родион Васильевич, судя по всему, уже не в первый раз. – Прибыл давеча гонец от нашего генерала Романовского и сообщил слух, будто эмир обошёл наше войско да решил Ташкент взять. Вот я со своей сотней и вышел на рекогносцировку до Чиназа. Идём, значит, по Дарье, глядим, а там – скопище! Орда!

– Субханналах![32] – изумлялись сарты.

– Мы с казачками – в шашки. Кинулись, значит, на скопище сие, а там… – Саблин выдержал паузу. – Ну что?

– Что? Что? Сарбазы?[33] Пушки?

– Аллах милостивый, неужели гвардия эмира?

– Тю! Не угадали, почтенные. Там – дуван! Добыча, стало быть. Баранов – тьма тьмущая! Стадо-то оказалось эмирово. Значит, чабанов и охрану мы живо похватали, всё сделали в лучшем виде. А один сбежал, паскудник. Больно ходкий аргамак под ним оказался – не поспели вслед казачки.

– Это тот подстрекатель, который вчера баламутил народ возле штаба?

– Он самый, негодник. Человек десять их было. У всех на руках – воззвание эмира к жителям четырёх частей Ташкента. Пишет эмир, будто собрал сто тысяч войска и послал своего диванбеги брать Ташкент, и потому велит всем правоверным резать преданных нам людей, вроде вас, почтенные, и впустить войско в город.

– А вместо войска послал стадо баранов? Хитер эмир Сеид Музаффар! Хотел руками ташкентцев заполучить город без боя! Кровожадный пес, астагфируллах![34]

– Значит, стадо было только уловкой?

– Видимо, так.

– И что, изловили подстрекателя? – гнул своё первый сарт.

– Изловили, куда ж он денется. Отдам его ташкентскому казию[35], пусть судит по шариату.

– Это мудрое решение, Родион-баши. Он хотел разжечь пламя в нашем мирном городе, да покарает его Аллах! Хорошо, что ты поймал его. Я сам завтра отправлюсь к казию и буду присутствовать на суде!

– Бог в помощь, почтенный Сеид Азим.

– Иншаллах, начальник!

– Амин, амин! – смеялись сарты. – Теперь Ташкент в безопасности.

– Бисмиллях, – вдруг сказал цирюльник и с новой энергией стал намывать выбритое лицо Саблина.

– Как не вовремя, как