Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Матерь Божья! – рявкнул Крашевский, растолкал всех и, присев рядом с Лизой, просунул руки под больного.

Одним рывком он поднял его с земли и, будто тюк соломы, понёс в свою лачужку.

– От, пршекленте бидлуо́! Но, на Бога, хтялбым быч на твойим мьейцу[48], – ругался он достаточно тихо, чтобы его слова не долетали до Лизы, но всё же так, чтобы полумёртвый босяк его слышал.

Он пинком отворил дверь и уложил умирающего прямо на постель Кирсанова.

Лиза и доктор зашли в домик вслед за Яном, остальные не посмели переступить порог и только молча наблюдали снаружи.

– Ну, господин доктор, лечите! – сказал поляк, едва сдерживая рвотный позыв.

Ему было неловко перед Лизой, мужественно переносившей жуткий смрад, наполнивший комнатёнку. Оставалось крепиться и страдать.

– Я не доктор, ваше благородие, я всего лишь фельдшер. Доктор с войском убыл.

– Да хоть коновал, чтоб тебя, любезный! – У Крашевского слезились глаза и сдавали нервы. – Здесь есть хоть кто-то, кто не убыл с вашим великим войском? Матерь Божья, какая вонь!

Лиза поспешила отворить окошко, распорядилась принести ведро с водой. Она присела рядом с больным, который понемногу приходил в себя, и принялась поить его с ложки. Потом намочила платочек и положила ему на лоб.

– Господин Протасов, будьте любезны, отправьте кого-нибудь в аптеку Зайдмана. Нужно купить раствор аммиака на случай, если этот бедняга потеряет сознание. Думаю, у него солнечный удар. Господин Крашевский, у вас найдется полотенце?

Фельдшер и поляк поспешили исполнять приказы. Первый убежал в аптеку, а Крашевский подал девушке кирсановское полотенце.

Лиза тоже окунула его в воду и положила на грудь страдальца. Убедившись, что тот дышит ровно, она сполоснула руки и наконец встала.

Сложив руки на груди, словно стесняясь, что они запачканы, она вскинула головку, и её глаза – цвета могучей Вислы в том месте, где её поток впадает в Гданьский залив, намного темнее, чем у Крашевского, – заглянули в самые тайные глубины души шляхтича. Тот прежде был уверен, что не отвёл бы взгляда перед лицом последнего Судии, ибо не помнил за собой бесчестия, но теперь, смущённо оглядывая комнату, чувствовал, что эта нежная девушка вела себя гораздо смелее и благороднее его.

Он ожидал упрека и… боялся.

Но Лиза вдруг улыбнулась всё той же озорной, детской улыбкой, в которой человек поверхностный прочёл бы обещание восторгов страсти и фейерверков веселья, а глубокий – чистого, мирного, тёплого счастья.

– Спасибо… Ян. – Она встала на цыпочки и легко коснулась губами его щеки.

И Крашевский в этот миг едва не умер от стыда: он вспомнил, что щека его похожа на щетинистое рыло старого кабана.

Лиза действительно отпрянула, уколовшись, как кошка, коснувшаяся носом чего-то непонятного, но тут же засмеялась. Мгновенно оказавшись у двери и прикрывая губы ладошкой, как будто сама испугавшись сделанного, она деловито сообщила:

– Вы теперь отвечаете за этого человека, господин Крашевский. Во всяком случае, до прихода отца Андрея.

– Не извольте беспокоиться, панна! Можете не сомневаться – к вашему приходу этот дохляк будет отплясывать мазурку. Клянусь крестом на гербе Крашевских!

– Смотрите, Ян, ведь я проверю!

Она поклонилась, полуобернувшись, чуть не сведя шляхтича с ума, и упорхнула. Поляк же присел рядом с больным, который блаженно пускал слюну, и, сам не свой от возбуждения, заговорил с ним ласково, как мать с сыном:

– Нич, хамье, нич. Зжробье з цебье таке танцорке, жье запеуайа аниоли![49]

А потом и вовсе запел:

Забывшись, он хлопнул беднягу по груди так, что тот едва не выплюнул последние зубы, а сам пустился в пляс.

Кирсанов пришёл в такую ярость, что не смог вымолвить даже слова, обнаружив загорелого больного, занявшего его постель.

Шляхтича он нашёл в доме священника, на втором этаже, где тот расположился со всеми удобствами.

Перед поляком на столе, накрытом холщовой скатертью с малороссийским орнаментом, ароматно дымился горшочек, который Ян успел наполовину опустошить, а также томились несколько мисок с нехитрыми закусками и блюдо с редким в этих краях чёрным хлебом.

Крашевский поглощал пищу как в последний раз и напоминал ребёнка, которому вручили здоровенный медовый пряник и который никак не может поглотить угощение разом.

– Вижу, ты хорошо устроился, пан брат! Пируешь. – Кирсанов плюхнулся на табурет, и пожилая прислужница священника, с которой утром у поручика состоялся бой за одежду, поставила перед ним тарелку.

Но есть он не стал, ибо был сыт.

– …Сыт по горло побасенками этой почтенной старушки! Три часа! Три часа я выслушивал сию матрону, пусть она проживёт ещё сто лет! О! Поистине её благоверного следует канонизировать при жизни, пан брат. Есть у тебя знакомый кардинал, дабы этого святого мученика признала ваша церковь, или нет? Как подумаю о тех трёх часах, что я провёл в гостях у этой словоохотливой madame, мне становится жалко её мужа до чёртиков. Ведь он вынужден жить с ней бок о бок, и она ждёт его каждодневно, чтобы поделиться новостями! Я теперь знаю историю этого города со времён какого-то великого, но хромого падишаха, а также названия всех овощей и фруктов, что произрастают в окрестностях…

Добрая прислужница в чепчике и ситцевом платье подливала молоко и не могла нарадоваться зверскому аппетиту Яна, ведь миски перед ним опустошались быстрее, чем она успевала их наполнять. Между нею и шляхтичем установилась молчаливая, но крепкая взаимная приязнь.

– Я думал, ты отправился на приём к прекрасной барышне, – ответствовал поляк не без ехидства.

– И я так думал, пан брат. – Кирсанов почесал подбородок, лицо его выражало горькое разочарование. – А вышло так, что я, ей-богу, чуть ноги не протянул, пока гостил там!

– Лучше скажи, раздобыл ли ты денег, поручик? Я был бы тебе благодарен, если бы ты ссудил мне пяток червонцев.

– А молодая барышня ушла ухаживать за какими-то увечными… – Кирсанов никогда не говорил с приятелем о деньгах и даже на сей раз, будучи расстроен неудачей, не изменил своему правилу. Шляхтич не придавал этому никакого значения, лишь посмеивался про себя. – Так сказала престарелая тётушка, да хранят её херувимы, дабы она могла поделиться своей мудростью с внуками, и правнуками, и праправнуками. Мне потребовалась вся сила духа, какая бывает исключительно у офицеров Александрийского гусарского, пан брат, дабы унести от неё ноги, не оконфузившись. Пришлось сказать ей, будто моего присутствия требует сам начальник населения, её супруг, и только тогда она сдалась и отпустила меня восвояси. Да и то лишь до вечера, ибо в её доме состоится званый ужин в честь каких-то туземцев, и я, само собой, на него приглашён. Но горе мне, Крашевский! Она