Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Что так смотрите? Вижу, наслушались вы бравады разной, Господи помилуй, будто здесь каждый офицер на груди кресты от царя-батюшки имеет. От лукавого сие. Ради одних почестей рваться в пекло – ничего в этом доброго или славного нет. – Эти слова отец Андрей обращал уже к обоим молодым людям.

– Это как вам угодно, батюшка. Ей-богу, вы меня покорили! Чувствую, что рядом с вами я будто крылами архангела защищен! Клянусь, от вас – ни ногой. Буду вашим личным адъютантом! – отшутился Кирсанов, и отец Андрей снова вздохнул, видимо, поняв, что не сумел переубедить этого бойцового петушка.

Он повернулся к поляку.

– Понимаешь ли, что вместо креста царского на груди запросто можешь могильный крест обрести? Знаешь ли, ради чего головой рискуешь? Впрочем, на всё Божья воля. А ежели думаешь, что я с тебя плату потребую – то зря. Рассчитаешься, когда время придёт. А покуда оставался бы ты в Ташкенте…

Крашевский вспыхнул.

– Я, отче, сабли басурманской не ищу, равно как и царских крестов. А жить в долг не привык.

– Бог в помощь, если так. Вот и трудись на благо Отечества. А на таких героев бедовых не гляди. – Он махнул рукой, едва не задев нос Ивана Кирсанова. – Своим умом живи.

Крашевский уже понял, что имеет дело не с обычным попом. Отец Андрей был человеком больших знаний, вероятно, даже бо́льших, чем его собственные, вот только направлена была его мудрость в иное русло. Не на просвещение, не на прогресс по европейскому типу, а, как решил поляк, в обратную сторону – в темноту средневековья. Переубеждать погрязшего в ветхозаветных текстах и байках человека, искренне верующего в бесов, духов и вечное блаженство, было бесполезно.

Поэтому Ян попробовал отвязаться от назойливого попа:

– Я, отче, из тех, кто в Царствие Небесное не стремится. И в этом бренном мире забот хватает. Впрочем, вы рано меня отговариваете. Я ещё не принял решения.

– Что ж, неволить никто не будет. Царица Небесная нам всем в помощь.

– Вы лучше вот что скажите, отче. Куда бы нам спровадить одного дохляка, которого я имел несчастье пригреть в нашей лачужке… Думается, он один из ваших подопечных. У него случился удар, и я был вынужден предоставить ему кров.

– Ба! – выпалил Кирсанов. – А я подумал, что к тебе приехал родич из Подольска, а потому не стал вышвыривать его вон, а только переселил на твою постель.

Отец Андрей улыбнулся и заверил молодых людей, что вечером, когда они уйдут на бал, он позаботится о бедняге.

– Поистине вы святой человек, батюшка. Мне каждый разговор с вами – как святое причастие! – смеялся Кирсанов.

– Завтра причастишься по-настоящему, ежели покаешься. А покамест поди вымойся, а то разит от тебя, как от галоши. Идите веселитесь, только ведите себя, как честным людям надлежит. Девок не троньте, местный люд не обижайте. Помоги вам Господь быть лучшими христианами!

И священник осенил приятелей крестным знамением.

Когда они вышли, отец Андрей крепко задумался о том, что ещё он может сделать для этих молодых людей. Странное предчувствие охватило его, когда они познакомились, и он решил принять в их судьбах самое горячее участие. Люди приезжали в Ташкент из всех уголков России, кто по своей воле, кто по долгу службы, иные – временно, по делам купеческим, другие – дабы обрести здесь новый дом или могилу. Но эти двое отчего-то особенно тронули сердце священника…

– Крашевский. У меня к тебе дело. Я, пожалуй, пойду сосну часок-другой.

– Как? А мне где прикажешь спать? – Шляхтич ускорил шаг.

– А ты не спи, брат. Поди лучше помолись! – Кирсанов, уже не стесняясь, бежал вперёд.

– Ах, курва… – сдался Ян и отстал.

В итоге ему пришлось предаваться послеобеденному сну на охапке соломы, которую принесла для него старушка-прислужница, ибо его постель была занята больным рабом.

– Что-то твой конь совсем загрустил, поручик, – говорил Крашевский, пока они следовали по сумеречным улицам Ташкента.

Горожане, как уже успел привыкнуть поляк, приветствовали их, и они отвечали кивками. Вокруг них вились мальчишки, что-то кричали и с особым наслаждением разглядывали статного гусарского карачаевца.

– Аман, аман, – отвечал Кирсанов направо-налево. – Да вот, я отдал на время свою плеть одному киргизскому мастеру на седельном базаре. Совсем обветшала, ей-богу. Денег у меня нет, но как только добуду рублик, выкуплю плеть, и эта скотина вмиг повеселеет.

Карачаевец шёл нехотя: видно, насмотрелся на здешних ишаков и верблюдов, которых хозяева задабривали словами, яблоком или другой вкусностью, дабы те совершили хотя бы одно движение. Даже с животными в Азии требовалось вести долгие и тягучие переговоры.

Кирсанов не пожелал ехать верхом, когда спутник его был вынужден тащиться на своих двоих. Но при этом он и не мог оставить своего красавца-коня на подворье у священника, где толпились бывшие рабы с подозрительными рожами. Кроме того, пешие люди в Ташкенте почитались бедняками, и даже иные дервиши разъезжали по городу верхом на ишаках. Мускулистый конь редкой в этих краях породы, выученный по-армейски, вызывал у прохожих восхищение, которое относилось и к его владельцу, чем поддерживал высокий статус двух приятелей.

Вечерело. Закат жутковато отдавал краснотой, но редкие оранжевые лучики ещё освещали небеса из-за зелени приташкентских садов. Друзья делали вид, что никуда не спешат, поскольку не хотели уподобляться черни, вечно спешащей по своим суетным делам. И хотя оба знали, что первые танцы с самыми хорошенькими барышнями заполучают наиболее расторопные кавалеры, шли неторопливо.

Дом начальника населения располагался среди садов за старой крепостной стеной. Он некогда принадлежал кокандскому беку, но теперь был наспех перестроен на русский манер, хотя древесина в этих засушливых местах была редкостью и стоила не меньше железа. Но начальнику Саблину, видно, всё было доступно. Отличные брёвна, из которых были сооружены несколько хозяйственных пристроек, окружавших жилой дом из жжёного кирпича, доставили в Ташкент купцы, друзья Родиона Васильевича, прямо по Сырдарье.

Плодовые деревья пышно окружали усадьбу, а невдалеке вились лозы небольшого виноградника. Звуки музыки свидетельствовали о том, что приём уже начался.

Кирсанов перепоручил своего коня дежурным солдатам, которые расположились в начале живописнейшей аллейки, ведшей к главному входу. У коновязи теснились кони гостей, вокруг громоздились тарантасы, и даже один верблюд величаво жевал сено, пока его распрягали.

Солдаты балагурили, нахваливая щедрость начальника населения:

– Ай да его бродие! Нонче ведь у нас ротный праздник в честь перенесения мощей святого Николая Чудотворца. Дык Родион Васильич пятерых баранов выдать изволили, дай ему Бог здоровья! Пирует рота!

– А ты туточки мыкаешься, дурень! То Родион Васильич всем роздал, а не токмо вашей роте. Вон, весь Ташкент гуляет!

Как и во всех азиатских городах, дом был построен в виде буквы «п», где середина предназначалась для хозяев, а по бокам