Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

могло располагаться что угодно: женская часть дома у мусульман, детская, кухни, сушильни, кладовки, стойла, погреба. Внутри был двор, окружённый с трёх сторон, четвёртая же, передняя сторона у начальника не была огорожена забором, а выходила прямо на сады, где по распоряжению Саблина всем на диво был вырыт небольшой пруд. Во дворе поставили два длинных стола, а в его глубине расположились музыканты. В середине был настелен дощатый пол – для танцев.

Саблин с супругой ещё не садились. Они встречали запоздавших гостей.

Родион Васильевич выглядел поистине блестяще. На воротнике и рукавах серебрились петли галунов, офицерский чекмень облегал ляжки почти до колен, а малиновый кушак опоясывал плоский живот. Тёмная материя мундира строго контрастировала с чешуйчатыми эполетами белого цвета, на шее был пышно повязан серый шёлковый шарф, а на груди причудливо блестели разнообразные медали. Едва ли в Ташкенте нашёлся бы ещё один обладатель такого количества наград, как войсковой старшина Саблин.

Супруга его вовсе не показалась Крашевскому старухой, как её описывал Кирсанов. Это была моложавая пышнотелая женщина с приятным, здоровым румянцем на щеках. В отличие от многих дам, которые вились вокруг, она не перестаралась с белилами и выглядела естественно и изящно в своём корсете. Голову её украшала диадема – явный знак жены человека, облечённого властью.

Гости, стоявшие перед двумя друзьями, все были сарты, и Крашевский даже несколько возмутился тем, что этих туземцев приветствовали раньше. Но тут, когда важный ташкентец прижал руку к груди и поклонился куда-то вбок, поляк вдруг услышал смешок.

Сарт что-то сказал, и Родион Васильевич перевёл для своей племянницы:

– Желаю вам стать мудрой матерью и верной женой.

Лиза чинно поклонилась, и гость пошёл за стол, где несколько смущённо восседали ещё несколько человек в белых чалмах и великолепно расшитых халатах.

– Представить тебя, пан брат? – спросил Кирсанов.

– Разве что той прехорошенькой даме, хозяйке дома, о которой ты так нелестно отзывался нынче днём. С остальными я имею честь быть знакомым.

– Как? И с юной барышней?

– А как же, поручик! Ты думал, в чьём обществе я замечательно провёл время, пока ты ходил на чай к милой тётушке?

– Дьявол! – выдохнул Кирсанов.

Поляк не заметил, как мрачная тень упала на лицо поручика. Но их перешёптывания немедленно прекратились, когда они приблизились к хозяевам дома.

Саблин приветствовал молодых людей и, уделив им не слишком много времени, отправился за стол, где его уже ожидали несколько растерянные гости-ташкентцы и гордые штабные офицеры. Молодые люди остались наедине с дамами.

Опытный обольститель Крашевский обменялся с Лизой многозначительным взглядом, на сей раз почти без робости, и принялся галантно раскланиваться с её тётушкой – той, от чьего благорасположения зависело многое.

– Madame, – сказал он, представившись, – смеет ли бедный шляхтич надеяться получить согласие на один танец? Полагаю, – добавил он серьёзно, – столь заметная дама, элегантности которой позавидовали бы при любом европейском дворе, сегодня едва ли сможет уделить минутку польскому дворянину, но всё же…

Он склонился к ручке тётушки.

– О, господин Крашевский, вы слишком мало себя цените. Четвёртый танец я оставлю за вами – мне любопытно послушать о европейских делах. Право, от кавалеров сегодня нет отбою! Вот, скажем, этот негодник уже записан в моей бальной программке на пять танцев. – И тетушка ухватила Кирсанова за локоть как раз тогда, когда поручик пытался любезничать с Лизой, и увела беднягу так властно, как будто кавалером в их паре являлась она. Одно слово – начальница.

– Панна Лиза, если вы осчастливите меня танцем… – начал поляк.

– Хорошо, господин Крашевский. Предпочитаете вальс или польку? – деловито осведомилась Лиза и медленно двинулась в сторону столов, как бы приглашая поляка следовать за собой.

– И вальс, и польку, madame, – ответил он самоуверенно, но тут же смягчил дерзкое выражение лица до просительной улыбки.

Лиза улыбнулась в ответ.

– Что ж. Я вас записала. Пятый вальс и вторая полька. – Она достала свою программку и сделала пометки, затем окинула Крашевского высокомерным взглядом, но не выдержала своей же игры и, улыбнувшись, перешла на шёпот: – Как там наш подопечный?

Поляк мгновенно принял новые правила, подразумевающие некоторую интимность в разговоре об их общем деле.

– Madame, я ухаживал за ним, как за родным братом. Этот блаженный выспался, отведал бульону и к приходу отца Андрея уже восседал на подушках, которые я для него взбил.

– Вы не шутите?

– Как можно, madame! «Помогай страждущим!» – это второй девиз Крашевских.

Лиза хотела ещё что-то спросить, но услышала голос своего дядюшки: Саблин готовился произнести приветственный тост.

– Вам очень идёт мундир, – успела она бросить Яну и легонько коснулась его плеча своей воздушной ручкой, перед тем как убежать.

Но поляк ощутил это прикосновение как ожог. Это была её плоть, живая, тёплая, желанная. Он уже знал, что, несмотря на кажущуюся хрупкость и весёлый птичий щебет, эта девушка была не так проста и слаба. Стоило только заглянуть в её глаза – и они затягивали, словно воронка морского водоворота. В Лизе чувствовались отвага и жертвенность. И всё это Крашевский успел понять за несколько минут, проведённых с нею, а какие открытия, какие глубины ожидали его дальше – он мог только догадываться. Было ясно, что племянница Саблина не чета тем легкомысленным особам, которых он знавал прежде. Как отличалась она от этих чувственных красавиц с томными глазами, мечущих манящие взоры, будто стрелы. От этих искусных соблазнительниц, посвящавших всё своё время перелистыванию модных журналов и чтению глупых французских романов. Как пусты были эти салонные сердцеедки по сравнению с энергичной, деятельной Лизой с её простыми и одновременно возвышенными, искренними чувствами, которым она предавалась с азартом девчонки!

Начальник произнёс тост в честь своих союзников-ташкентцев, закончив речь пожеланием здравия императору и августейшему дому.

После ужина начался бал.

Публика высыпала на площадку для танцев. Кавалеры в военных мундирах и в чёрных гражданских фраках, дамы в платьях с кринолинами, с голыми плечами и глубокими декольте, Лиза в прелестном цветочном венке на голове, как будто в противовес царственной диадеме своей тетушки – все закружились в вальсе. Музыканты набирали темп и с каждым танцем нагоняли жару на и без того разгоряченных людей.

Начальник не соврал, обещая ташкентцам зрелище, которого те ещё не видывали. О том, чтобы привести на бал к русским своих жен не могло быть и речи, европейских танцев сарты не знали и поэтому лишь округляли глаза в восхищении, восклицая при этом неизменное:

– Шайтан, шайтан!

А когда рядом с ними проплывала в танце очередная пара, обдавая их ароматами духов, пудры и румян, восхищение их достигало пика, и они, уже как будто с болью в сердцах, будто в мольбе, повторяли:

– Аллах, Аллах!

Крашевский наблюдал, как ташкентцам подавали лимонад, хотя некоторые и предпочитали вино. К каждому из них был приставлен офицер, объясняющий