Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Лучшего комплимента Крашевский не мог и желать и в свою очередь покраснел.

– Но в вашем замысле есть одна трещинка, Ян. Боюсь, батюшка меня после такого не допустит к причастию, а вас и вовсе проклянёт! Но хорошо было всё это представить, не правда ли? Такое приключение!

– Панна Лиза, это лучшее, что могло бы со мной произойти, и, право, я думаю это возможно, ибо ничего не держит меня…

– Ну вот, теперь и вы вздумали шутить! И всё-таки здорово, что мы немножко помечтали. А на деле… Поход ведь скоро закончится… И эта ужасная война… И вы вернётесь. А я вас буду ждать. И мы снова сможем погулять и помечтать. Хотите?

Крашевский едва сдерживал яростное биение сердца, стремившегося пробить ребра и вырваться наружу. Всё, что он мог себе позволить, – это взять Лизу за руки, и немного привлечь к себе.

Она не отстранилась, а по-прежнему смотрела на него снизу, как бы ожидая его слова, его одобрения.

– Лиза… Если вы правда будете меня ждать, то я готов проникнуть в лагерь эмира и одним взмахом сабли окончить эту войну, лишь бы скорее опять увидеть вас. Это звучит как бравада, но я сделаю всё, чтобы как можно скорее вернуться и снова иметь удовольствие с вами гулять и мечтать!

Они держались за руки и глядели друг на друга, и шляхтич не смел разрушить это единение душ каким-то неловким движением.

– Пойдемте, господин Крашевский, проводите меня. Мне ещё нужно составить тётушке компанию в вист. Знаете, ни один здешний батыр не может сравниться с ней в свирепости, стоит кому-то проявить недостаточное почтение к этой игре!

Поляк, представив эту картину, захохотал, и волшебная близость их разрушилась. Вместе с другими парочками они двинулись прочь из сада – к столу.

– Чем могу служить, господин Крашевский? – спросил Саблин, когда гости во главе с ташкентцами стали расходиться. – Остаётесь наслаждаться жизнью или едете в войска?

– Благодарю вас, ваше благородие. Я еду.

– Вот и славно. Думаю, вас не надо предупреждать о том, что служба вам предстоит суровая. Там, знаете ли, не то что у нас в Ташкенте. Война.

– Спасибо за предупреждение. Я это учту.

– Тогда желаю здравствовать. – И Саблин отвернулся было, но Крашевский его задержал.

Он был человеком чести и не мог не замолвить слово за сарта Ибрагима, пусть даже и успел несколько разочароваться в его обаянии.

– Ибрагимка-то? Вот как! Отчего вы хлопочете за него? Уж не ссудил ли он вам деньжат? Ну-ну, не обижайтесь. Богатства этого бухарца, которые он нажил торговлей с киргизской степью, а также на невольничьих рынках, может сравниться разве что с состояниями наших почтенных гостей. – Саблин указал на прощавшихся ташкентцев.

– Я полагаю, вы не забыли, ваше благородие, что он имел отношение к спасению Лизы… Елизаветы Степановны… Кроме того, даже если он и является лазутчиком эмира, разве может он причинить вам хоть какой-то вред?

– Это вряд ли возможно. Ну что ж… Раз вы ручаетесь за него, – Саблин улыбнулся, – я его отпущу, и вверим это дело Господу. А товары его я пока попридержу и не стану распродавать в пользу казны.

– Я буду вам премного обязан, ваше благородие! – Шляхтич поклонился, и они расстались хотя и не друзьями, но с большей симпатией друг к другу, чем после первой встречи.

Ночь оказалась долгой. Объевшиеся, наплясавшиеся гости усаживались в свои тарантасы. Ташкентцы взбирались на коней и, должно быть, завидовали расположившимся с удобствами в повозках дамам и кавалерам. Саблин стоял один, уставший, захмелевший и довольный, провожая гостей.

Долго и тщетно Крашевский разыскивал своего приятеля поручика. Он и думать забыл, что, пока самые благовоспитанные гости разъезжались по домам, в доме начальника населения развернулись настоящие баталии – за карточным столом.

Сердце Крашевского то горело огнём, то сладостно успокаивалось и отзывалось приятным чувством в животе, когда он на все лады думал о своей дальнейшей стезе и обещаниях Лизы. Не найдя Кирсанова и притушив острую нужду в выпивке, ибо денег у него не было, он был вынужден вернуться в лачужку на подворье священника и повалиться спать, благо постель за время его отсутствия освободилась и даже оказалась покрыта чистыми простынями.

А тем временем начальница одолжила Кирсанову кое-какую сумму, и, будучи партнёрами, они сумели утроить свой капитал, главным образом благодаря умелой игре Лизиной тётушки. После этого поручик переменил своё мнение об этой славной особе.

И всё же, пока он лобызал ручки своей благодетельнице, мысли его были целиком заняты особой более молодой – её прелестной родственницей. И даже то, что полтыщи рублей, которые часом ранее грели карманы одному ротмистру, теперь оказались в его распоряжении, не смогло поправить его настроения. Окончательно оно испортилось, когда до поручика дошла весть о том, что молодая хозяйка дома удалилась в свои комнаты под предлогом того, что ей сделалось дурно.

«Уж не от польского ли краснобайства и пошлых комплиментов у этой обольстительницы разболелась голова? – думал раздраженный Кирсанов, силясь понять, в каком месте он ошибся и позволил ссыльному шляхтичу, у которого не было ни гроша за душой, обойти себя. – Ей-богу, ты мне нравишься, Крашевский, но барышня мне нравится ещё больше. Поедем с тобой в войска, а там как Бог даст».

Он заставил себя задержаться ещё немного, стараясь быть любезным с устроительницей игры, а потом, припрятав выигрыш, в обществе двоих-троих самых развязных молодых офицеров, также разжившихся кое-какими деньгами, отправился пировать в кабак.

В лачужку он вернулся спустя несколько часов и, бросив на спящего Крашевского полный презрения и обиды взгляд, усмехнулся и лёг на свою постель.

Всю недолгую азиатскую ночь отец Андрей ворочался на койке. Вспышками он видел оборванные сны и наутро долго не мог понять, то ли Царица Небесная послала ему эти видения, то ли это были дьявольские наваждения. Сначала он видел двух пухлых розовых младенцев, которые не отличались друг от друга ничем. Затем, со следующей вспышкой, эти младенцы подросли и были уже отроками, да только что-то в них было не то, ибо они кособочились, всегда ходили вместе, но глядели в разные стороны, как двуглавый орёл римских кесарей. И только в последнем обрывочном сновидении отец Андрей увидел, что соединены эти близнецы туловищами ниже рёбер, и так они жили, пока чудным образом не слились воедино, сделавшись одним человеком.

Несмотря на чуждость здешних нравов, Крашевский привык думать, что Российская империя в Азии такой же захватчик, как и в Польше. Он не задумывался над тем, отчего Польское восстание провалилось, и усмешка Саблина, человека далёкого от тех событий, прошла мимо его внимания. «Панское восстание, не народное» – кажется, так изволил пошутить начальник. «А будь оно