Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Стало быть, и ты решился под пули отправиться?

Короткий взгляд, брошенный Лизой на поляка, и лёгкий румянец на её щеках не ускользнули от опытного взора священника. Он понимающе улыбнулся и решил более не задерживать молодых людей. Но не укрылись эти перегляды и от ревнивого взора поручика.

– А ведомо ли вам, батюшка, что у нашего безбожника нынче именины? – спросил Кирсанов и тем вновь приковал внимание отца Андрея к поляку.

– Так ли? – Священник повернул голову к Яну.

– Так, батюшка, – подтвердил тот.

– Ты, стало быть, в честь святого мученика Ивана Кулика назван?

Крашевскому стало неловко. Прежде всего перед Лизой, с прелестной кротостью стоявшей рядом. Он понимал, что говорить о своём неверии сейчас неуместно, и даже почти сожалел о нём, глядя на ухмыляющегося Кирсанова. Растревожило его что-то в поведении приятеля, в его дерзком, требовательном взгляде. А может, хватанул с утра, вот и голова не на месте.

– Тогда ты наверняка знаешь, что сей благочестивый христианин был замучен и сожжён на решётке турками, потому что не пожелал отречься от Иисуса Христа, несмотря на угрозу мучительной смерти, – сказал священник, избавив поляка от необходимости отвечать.

И благодарности шляхтича не было предела, когда священник вдруг обернулся к Кирсанову и принялся его распекать:

– Ну, обещал ты покаяться или не обещал? Грешный уклоняется от обличения и находит извинение, согласно желанию своему.

– Так ведь я, батюшка… – Кирсанов посмотрел на поляка, будто затравленный хищник, одновременно умоляюще и непримиримо.

– А ну пойдём, расскажешь мне о грехах своих, ибо грешники – враги жизни своей.

Получив возможность проводить Лизу до её тарантаса, чудное поведение приятеля вылетело из головы Крашевского, как бессмысленный похмельный фантом.

– Панна Лиза…

Оглядевшись вокруг и убедившись, что они наконец остались наедине – насколько это вообще возможно в азиатском городе, девушка повернулась к нему. Предстояла разлука, и её тянуло к поляку с особой страстью, стоило только подумать о бедах, которые подстерегали мужчин в походе. Она уже знала, что будет ждать его, будет каждый день молиться о скорейшем окончании войны, о его возвращении.

– Как трудно прощаться, господин Крашевский… – прошептала она. – Вот…

Лиза протянула ему свою фотокарточку, совсем новенькую, видно, сделанную где-то в Ташкенте.

Это было лучшее свидетельство её чувств. Опомнившись, Крашевский прикоснулся губами к изображению Лизы в казачьем ситцевом сарафане и в широком платке с вышивкой. Несколько высокомерный взгляд молодцеватой казачки и насмешливые глаза, немного крючковатый носик между выступающими скулами и пухлые губы, сомкнутые в горделивой усмешке, так контрастировали со скромным, даже постным личиком настоящей девушки из плоти, что стояла перед ним.

– Лиза! С тех пор как я имел честь вас узнать, голова моя не ведает покоя. И здесь горит! – Он стукнул себя по груди.

– Горит? – переспросила Лиза, как будто вправду забеспокоилась, что ему может быть больно.

– Вы будете меня ждать?

– Буду… – Девушка покраснела, но тут же взбрыкнула, как молодая кобылка, не желающая быть осёдланной. – Только недолго, господин Крашевский. Сами видели, кавалеров у меня много. Все они теперь остались на моём попечении и удвоят свои ухаживания, ведь отец Андрей тоже уезжает.

Ян понял, что просто без ума от этой девицы, которая даже в тягостный момент расставания смогла развеселить его и подарить ещё одно воспоминание.

– Того больного я поставил на ноги по вашему велению, панна. Но, видит Бог, остальных я мог с тем же успехом укокошить, если бы они стали претендовать на ваше общество хоть одну лишнюю минуту. Ибо я намерен занять ваше время целиком…

– Посмотрим, господин Крашевский, посмотрим. Я обдумаю ваши угрозы и приму решение, – ответила Лиза с улыбкой, за которую любой мужчина сложил бы голову без раздумий.

Но будь прокляты все эти любопытные ташкентцы, эти вездесущие мальчишки в халатах, кружившие вокруг, эти болваны офицеры, не отходившие от мазанки! А, впрочем, пусть глядят!

Крашевский привлёк Лизу к себе и поцеловал. Получилось нелепо. Клюнул её в губы, и тут же оробело подумал, что негоже вредить репутации барышни. Но и от этого птичьего прикосновения она вспыхнула, хотя и стойко перенесла сию вольность, произведённую от избытка чувств. Она ведь сама желала этого больше всего на свете. Этот быстрый поцелуй был подобен печати, скрепившей их договор, так неловко высказанный словами, но так явно проявленный чувствами.

Маленькими кулачками она сжала его пальцы в знак согласия – согласия на всё, и, резко крутанув юбками, запрыгнула в тарантас и велела трогать.

Чудаковатость Кирсанова напомнила о себе довольно скоро и весьма неожиданным образом. Он отбыл из Ташкента самочинно – и с другими попутчиками, оставив Крашевского недоумевать о переменчивости приятеля. О попойке, на которую он не был приглашён, и о прибыли, которой поручику посчастливилось обогатиться прошлым вечером, он так и не узнал.

У него было своё счастье, глубокое и неуязвимое. Невосприимчивое к позывам ненасытного желудка, по-прежнему напоминавшем о себе кислым бурлением, к безденежью и чувству почти детской беспомощности.

Неутомимый поп был настолько поглощён заботами по организации своего выезда, что как будто и позабыл о ссыльном поляке. А тому было всё равно. Он сидел возле штаба, устремив романтический взгляд куда-то в небо, и, казалось, наслаждался праздностью. Но на самом деле он смаковал каждую минуту безделья, ведь какая бы дальняя и унылая дорога ему не предстояла, в нагрудном кармане у него была припрятана панацея. Ему даже приятно было растягивать время и давать волю фантазии, пока образ любимой, запечатлённый на фотокарточке, лежал нетронутым, как заветное послеобеденное лакомство.

Так и просидел полдня, пока ему не вручили пропуск и документы от начальника населения и не отправили восвояси вместе с людьми губернского секретаря, который ехал в штаб командующего войсками.

Вразумляющие речи отца Андрея об ужасах войны, о силе неприятельского войска, об опасностях похода мало подействовали на молодых людей. Презрение к военному искусству и высокомерное отношение к халатникам господствовало в лагере, среди штабных офицеров, гражданских чиновников и даже маркитантов, всюду сопровождавших отряд.

Этому способствовали успехи русских войск. Сначала была битва у Ирджара, где войско эмира во главе со своим монархом потерпело тягостное поражение, несмотря на все преимущества родной земли. Однако самый значительный урон был нанесён вовсе не многочисленному войску эмира, но его полководческой славе.

Сам дальновидный Сеид Музаффар счёл это дельце досадной случайностью. Под его знамёнами по-прежнему собирались огромные силы. Впрочем, опытные офицеры говорили, что это не более чем пыль в глаза, поскольку для увеличения своих полчищ в Азии было принято сгонять из близлежащих поселений толпы людей, вооружённых как попало: скотоводов, ремесленников и крестьян. И всё же упорство, боевой запал и нежелание перемирия со стороны азиатского