Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Устраиваясь у бивуачного костра, он доставал из кармана фотокарточку Лизы и предавался сладостным воспоминаниям, ожидая только одного – окончания войны и первой оказии вернуться в Ташкент. Ему даже нравилось представлять, будто он, прогрессивный польский дворянин, пребывает в лагере русских войск инкогнито, и никакого ареста и поражения в правах не было вовсе. Это было нетрудно, поскольку никому не было дела до переводчика, корпевшего над текстами по ночам. Разве что интендантский чиновник поглядывал на него неприязненно и напоминал о положении ссыльного, когда он заходил за очередной связкой свечей.

Поскольку он не получал никакой корреспонденции, а лишних денег на кутежи и карточные игры у него не было, он мог часами разглядывать изображение любимой и мечтать. Он вспоминал бесстрашную девушку, её искреннее желание отправиться в войска, чтобы помогать солдатам, её женское, материнское чувство жалости к беднякам, раненым и увечным, отсутствие всякой робости или брезгливости – всё, всё, что относилось к любимой, воодушевляло его.

Но вскоре одиночество стало тяготить.

Спустя пару недель после прибытия в войска Крашевский увидел отца Андрея, с которым он потерял всякую связь. Этот воин Христов, как величал его Кирсанов, занимался именно тем, о чём ходили толки ещё в Ташкенте: нёс своё пастырское слово солдатам, помогал доктору и особенно фельдшерам, и при этом, когда гудел рожок боевой тревоги, он становился позади стрелковой роты с оштыкованным ружьём, в то время как штатские люди предпочитали оставаться при обозе. Все эти усилия не могли не привлечь сердце польского шляхтича, даже не упорством вояки и презрением к опасностям войны, но теми качествами, которыми отец Андрей напоминал ему о храброй возлюбленной.

Какое-то время Крашевский наблюдал за священником: то скурит лишнюю папироску возле удлинённой палатки полевого лазарета, то расспросит о нём бывалого казака. Но подойти и испросить благословения он не решался. Его тянуло к священнику только потому, что и он имел счастье знать Лизу. А больше ничего их не объединяло, думал Крашевский.

Солдатская грубость, а ещё пуще их наивная, крестьянская темнота отталкивали шляхтича. Сидеть рядом с ними у вечернего костерка, как это делал священник, распевать песни о жатве и хрюкать от удовольствия, поглощая жидкую ушицу с сухарями, было для него всё равно, что распивать горькую со своими холопами в подольской усадьбе. И хотя он старался держать себя достойно, помня мужество Лизы перед толпой персидских невольников, стоило ему услышать отрыжки мокрого кашля из лазарета, крики очередного раненого на операционном столе, или вдохнуть густое зловоние, когда промывали желудок изрыгающему блевоту больному, он готов был бежать к реке, чтобы смыть с себя иллюзорную грязь. Перебороть себя он не умел.

Но был в лагере ещё один человек, которому повезло видеть ангела. Крашевский вспоминал о своём приятеле, о том, как они хорохорились, расписывая достаточно сносную, почти светскую жизнь при туркестанских войсках, которой они намеревались предаваться между взятием туземных городов и крепостей. Правда, намеренно искать общества поручика казалось не по чести хотя бы потому, что тот не проявлял никакой заинтересованности в продолжении народившейся дружбы. Тем не менее шляхтич прощал ему эту бестактность, объясняя её естественной занятостью офицера на войне, и терпеливо ожидал органичного случая встретиться.

Как ни странно, такой случай представился, когда прибыл начальник комиссии.

После Ирджарской виктории потянулись долгие знойные дни. К удивлению генерала и некоторых назначенцев из Петербурга, войска эмира больше не стремились собираться воедино и тем предоставлять возможность разделаться с собой, закончив войну столь неблагоприятным исходом. Вместо этого, имея подавляющее превосходство в коннице, отдельные отряды заходили глубоко в тыл русскому отряду, доходя даже севернее Ташкента, налетали на аулы и караваны, атаковали небольшие разъезды, хватали гонцов, почтарей, купцов и разведчиков.

Такой дерзостной тактики командование стерпеть не могло. В штабе было принято решение совершить демонстрацию в устрашение врагу. В конце мая с тяжёлыми потерями войска заняли крупный город Ходжент и несколько близлежащих укреплений. Этот казус вызвал настоящий дипломатический скандал и череду взаимных посольств с требованиями и угрозами. Не было смысла напоминать раздражённому генералу о том, что Ходжент не принадлежал эмиру Сеиду Музаффару, но платил дань хану Коканда, с которым уже больше года был заключён мирный договор. С упорством, способным повергнуть в немощь даже самые светлые головы, в реляциях утверждалось, что город имел решающее значение для дальнейших боевых действий против эмира, а бухарские войска, хоть и не понесли никаких потерь, устрашились и попрятались по своим курганам после сей демонстрации.

Пока велись переговоры с недоумевающим кокандским ханом, лагерь русского отряда расположился между Сырдарьей и новым приобретением генерала – Ходжентом.

– Пан Крашевский! – секретарь Татаринов налетел на поляка сразу, как только тот вошёл в палатку по его зову. – Дело не терпит промедления. Слышали вы, что прибыл начальник нашей комиссии?

– Да ведь вы же мне об этом и говорили.

– Правда? Говорил, говорил… Не вспомню! – чиновник выглядел крайне возбуждённым. – А говорил я, что он уже начал ревизию нашего с вами хозяйства?

– Что ж, здравый подход. Я слышал он из эстляндцев, а оттуда происходят весьма педантичные особы.

Но Татаринову было не до шуток. Тревогу выдавали крупные капли пота, а ещё отсутствие в палатке привычного штата обслуги секретаря.

– Вы что, не понимаете?.. Если он продолжит в том же духе, то к завтрашнему утру обнаружит все наши… манипуляции.

– Если вы имеете в виду перевод его очерков, то уверяю, нынче ночью я глаз не сомкну, но переводы закончу. Что касается вашей оды генералу Романовскому, то хоть завтра отправляйте в печать. А ещё вернее, отошлите-ка лично его превосходительству, или при наихудших обстоятельствах хотя бы его адъютанту.

– Я не о том! – Татаринов невозмутимо отмахнулся от насмешки, потом подумал с минуту и вдруг вспылил: – Комиссионная казна почти пуста! Если Грейф обнаружит, что я взял вас в штат и выплатил некоторый аванс… Да ещё и разрешил носить саблю…

Шляхтич выпрямился ещё пуще обычного. Но выдавать восторженное умиление от сего нелепого блефа он не спешил. Подаренный клинок висел на кожаном ремешке, креплённом к поясу, и выглядел от него совершенно неотделимым. И когда он присел прямо на стол, спиной к достойному Милентию Николаевичу, кончик стукнулся о спинку выдвижных ящиков.

Татаринов вздрогнул.

– Уж не будете же вы утверждать, что ваша, с позволения сказать, казна, была потрачена на эту железяку и ту мелочь, что вы изволили мне выплатить?

Секретарь сначала нахмурился, но быстро убедился в тщетности такого подхода. Он решил переменить тактику.

– Какая у вас короткая память, пан Крашевский, – едва не плача произнёс он, оседая на кресло и зажимая голову