Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

выросла ровно настолько, чтобы покрывать половину лица и весь подбородок – не чета тем ошмёткам под висками, что так любили отращивать русские офицеры. И хотя Крашевский успел убедиться в высочайшей компетентности и учёности этого человека, пока занимался переводом его труда по этнографии киргизов, он не мог отделаться от впечатления, будто Грейф чуть не на прошлой неделе прибыл из российской глубинки, из какого-нибудь села под Рязанью. Как будто вглядевшись поближе, непременно обнаружишь в бороде, в волосах, в одежде – запутавшиеся пучки сена и капусты из вечерней мисочки щей.

Поляк устало кивнул и был благодарен за такой же сухой кивок и указание в сторону стула. Ноги признательно загудели.

– Господин Крашевский, чувствуйте себя запросто, – сказал Грейф. – Письмо Родиона Васильича я получил ещё накануне. Он вас рекомендовал. Чайку?

– Не откажусь, – ответил поляк и улучив момент, поставил на стол свою тягостную ношу. И даже в мыслях пренебрёг поблагодарить Саблина за его участие. – Я к вам не с пустыми руками, ваше высокоблагородие.

Антон Казимирович приподнял бровь, раскинул руки и ахнул. Крашевский вовремя подскочил, чтобы взять у него стакан с кипятком. Такая бурная реакция от вымотанного заботами человека, весь день подводившего сальдо через запутанные документы комиссии, заставила поляка посмотреть на футляр по-новому.

Он лежал перед ними на столе, в свете нескольких свечей, и учёный начальник ласково провёл рукой по декорации из слоновой кости. Подушечки пальцев нежно и почти незаметно касались золотого шитья. И как будто не желая больше томиться, плавным движением приподнял крышку футляра.

Он стоял полубоком, как бы приглашая Крашевского разделить с ним наслаждение, но взор поляка и так был прикован к великолепно сработанной булаве. Бережно, обеими руками Грейф вынул её из футляра, покачал, поднёс к уху, к свечам. Затем прикрыл веки, как будто перестав доверять собственным глазам, и стал ощупывать обтянутую листом из чистого золота рукоятку. Ян обратил внимание на тиснение со сложными изображениями, но ещё больше на камушек лимонно-жёлтого оттенка, которым была декорирована крепёжная шейка.

– Приходилось вам видеть такой камушек, господин Крашевский?

– Боюсь, что только в фантазиях, ваше высокоблагородие. После прочтения каких-нибудь романчиков о копях индийских раджей, – ответил он, заворожённо глядя на камень.

В первый раз он даже внимания на него не обратил, впрочем, как и на изысканность остальной отделки.

– И вы не сильно бы погрешили против истины. Я уже почти убеждён, что камушек происходит из копей Голконды в Хайдерабаде.

– Матерь Божья! Откуда на этом перначе мог оказаться такой камушек?

– А вот это самое интересное! – радостно распаляясь, продолжил Антон Казимирович. – Булава-то, вовсе не бухарской работы, это исключено. Потому как, во-первых: учитывая количество золота, булава явно имеет церемониальное назначение, а значит, здешней едва ли является. При дворе эмира для таких целей используют топоры: айбалту или чекан. Во-вторых, извольте взглянуть на орнамент. Видите вы в нём сюжет или нет?

Крашевский присмотрелся внимательнее, и точно! Тиснение на рукоятке булавы было обвито спиралевидной полоской, а в получившихся делениях как будто повествовалась целая история. Там были изображены различные сценки, переходящие одна в другую, с участием людей, животных, растений, колесниц, кораблей… Это напоминало барельефы колонны Траяна в Риме, изображавшие дакийскую войну, только в изящнейшей золотой миниатюре. Эти люди проживали целые жизни и шли вверх и вперёд, пока не доходили до крепежа с камнем. Только теперь Крашевский увидел, что голкондский камень олицетворяет солнце.

– Это имитация эпохи зороастризма, дражайший, отсылка к Сасанидской Персии. Почему, спросите? А потому, что бухарские мастера ни за что бы не решились изображать людей, тем более поклоняющихся солнцу. Ислам это возбраняет. А вот шиитские мастера в Персии, которые почитаются здесь за еретиков, а может, и современные язычники, вполне себе могли обратиться к мотивам своей истории.

– Однако на футляре изображений людей как будто нет, – вставил поражённый шляхтич.

– Верно, верно! – заулыбался Грейф. – Вижу, Родион Васильич в вас не ошибся. Впрочем, за несколько лет знакомства, я не припомню, чтобы он ошибался. Этот прекрасный растительный орнамент из слоновой кости, равно как и сам футлярчик исполнен бухарскими умельцами.

– Стало быть, камень индийский, булава персидская, а футляр бухарский?

– В точку, дражайший! Ведь это самое интересное! Попытаться проследить путь этих великолепных вещиц… до сегодняшнего дня.

Крашевский улыбнулся, увидев внезапное затруднение начальника. Фантазии о персидских крепостях с тайными орденами огнепоклонников и об алмазных месторождениях Голкондского султаната померкли и вернули разум к ничтожным делам нынешнего дня.

– Вы хотите спросить, как она попала ко мне, пан начальник, – он увидел смущение Грейфа и поспешил опередить учёного, которому удалось на время осветить его тусклые мысли. – Уверяю, в этом нет никакой тайны. Господин Татаринов, ваш секретарь, просил доставить эту штуку прямиком к вам. Должен сказать, он с большим трудом уберёг её от попыток всякого рода гешефтов.

– Вот как? – Антон Казимирович нахмурился. – Видите ли, я уже как будто составил некоторое впечатление об этом человеке. Должен признаться, не самые лестные впечатления. Что ж, пусть это будет мне уроком. Привык, видите ли, делать учёные выводы по бумажкам!.. А оно вон как обернулось…

Грейф заразительно рассмеялся, и Крашевский последовал его примеру.

– Нам пристало уберегать подобные вещи, особенно когда речь идёт о трофеях. Иначе эту булаву разденут, как легкомысленную барышню, снимут всё золотишко и применят по назначению, а следовательно, окажется она промеж рёбер одного из наших солдат.

* * *

Усилия бухарских военачальников давали свои плоды. Первое время казалось, что туркестанский отряд генерала Романовского получил возможность передохнуть во вновь занятом городе, но это оказалось иллюзией. Над городом день и ночь нависала угроза в виде несокрушённого и ещё более многочисленного войска эмира. А над его населением витала чудовищная тень возможной расправы со стороны единоверцев. Потому о спокойствии можно было говорить только в глубоком тылу, в Ташкенте, а всё, что южнее, если не полыхало пожаром войны, то искрилось и шипело, подобно подожжённой боевой ракете.

Пока генерал улаживал дела с ханом Коканда, отправлял гонца за гонцом в Оренбург и проклинал медлительность тех, кто ещё не удосужился связать телеграфом Ташкент с Петербургом, каждодневно происходили нападения на русские разъезды. Еженедельно из Ходжента выходили стрелковые роты, дабы подальше отбрасывать зарывавшиеся конные отряды, а казачьи сотни и вовсе редко когда возвращались на постой.

И тогда генерал снова отдал приказ выступать. Пришло время положить конец дерзости этих хищных скопищ, шаек, партизан и разбойников, повалив столб, о который они опирались. Бухарское войско нужно было настигнуть в самой степи, и разбить безусловно. Предстояло продолжить кампанию там, в засырдарьинских голодных степях, и, если Богу будет угодно, он дойдет до той самой твердыни, об которую обломал клыки Черняев, этот Ташкентский Лев! От одной этой мысли