Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

царя-захватчика. Да, надо бежать!

А вокруг чернели щетинистые лица солдат, которых гусар Кирсанов звал не иначе, как Гаврилычами, презирая их холопские родословные, их отцов и всего больше – их самих. Молча, пригибаясь, они продвигались вперёд, шли обычным шагом, не бежали, не орали «ура», как прежде он представлял себе любую атаку русских полков. В тишине солдаты несли штурмовые лестницы. Ядра пропахивали землю чище самой глубокой и острой бороны, снаряды разбивали огромные валуны, будто не камень это, а фарфоровые кувшины. Вокруг свистели пули и картечь ливнем сыпалась на ветви деревьев. А взвод капитана Шадрина всё продвигался вперёд, медленно и бесстрашно.

И Крашевский не смог убежать. Этих солдат, этих офицеров и этого попа он теперь не мог ненавидеть. Они заставили себя уважать. От их выражений кровь тише бежала по венам, и он чувствовал, как унималась трясучка, как возвращалось чувство собственного достоинства, едва не растоптанное страхом за жизнь. И он шёл вперёд. Больше всего он хотел быть одним из них.

– Не пора ли, вашбродие? На «ура»? Во имя Христа, я заведу! – крикнул один солдатик, обращаясь к капитану.

– Не кричать, чтоб вас, окаянные! Фролка, я тебе зубы вышибу, шляндра! – ругался в ответ капитан. – Рано, черти. Обнаружим себя. Это ещё так, Божья роса, чтоб её! А заорём – выдадим себя раньше времени!

– Может, хотя бы залп дадим, вашбродие? Видали, бухарец сам напрашивается. Вона как шибко со стен лезет! Я бы во-он того мигом к праотцам отправил.

– Не стрелять! Не стрелять! Кто огонь откроет, ей-богу, собственноручно перед строем высеку, так что из спины шнурки вязать можно будет! Тихо, бес тебя задери!

Капитан и его солдаты усмехались. Поляк понимал, что это они так переругиваются-перешучиваются, чтобы поднять свой боевой дух, а вовсе не потому, что кому-то хотелось нарушить тишину.

Это была странная атака. Даже отец Андрей молчал. В те жуткие минуты Крашевского не покидало впечатление обречённости перед стихией, неподвластной ни ему, ни доблестному капитану, ни даже служителю Господа, как будто и он угодил в ад, в лапы к Нечистому.

Но вскоре гуща деревьев стала редеть. Закончились виноградники. Впереди расстилалось чистое поле, сажень сто пятьдесят беспощадно ровной земли отделяло колонну от стен. Рота засела в овраге – на последнем рубеже, где хоть что-то прикрывало их от прицельного огня.

Время пришло, и капитан Шадрин встал на возвышенность, оглядел поле предстоящего боя и уже собирался оголить свою казачью златоустовскую шашку. Солдаты крепче сжали ружья, проверили на остроту свои штыки. Отец Андрей беззвучно, одними губами, молился. С Крашевского струились потоки пота, и он ощущал себя грязным, обделавшимся щенком.

Все ждали приказа. Все стремились в бой. И даже шляхтич, не желавший сражаться за царя, теперь был среди солдат и намеревался, несмотря на отчаяние, последовать за ними на стены.

Но приказа не раздалось. Донёсся хлопок со стены, взорвалась рядом с возвышенностью граната, и некрасивый капитан Шадрин упал, как поломанная кукла: согнулся пополам и рухнул на землю.

– За мной, сынки, ранили капитана! – вдруг рявкнул священник и за воротник, будто малолетку, потянул Крашевского за собой.

Здесь было не до церемоний. Поляк молча последовал за попом, а со стен громыхнули новые выстрелы.

Тут ворота крепости, которые глядели на первую колонну, отворились, и оттуда раздался боевой клич. С тяжёлым топотом из этих врат адовых, как глашатаи конца всего сущего, вылетели всадники.

– Матерь Божья! Что же это такое?.. Что такое?.. Отче, как же это?.. – Крашевский приостановился.

– Иди за мной, чадо, и извергни страх из души своей!

– Отче… Да ведь они нас… В куски… Как же так, отче, как же так?!

«Разве могут русские войска терпеть поражение?! Как же все эти истории о подвигах? Как же все одержанные победы?» – отчаянно вопрошал Крашевский в уме.

Солдаты замерли в нерешительности. Не вражеская конница, которая мчалась на них, и даже не то, что они были обнаружены раньше времени, поселило в их сердцах робость, а то, что их капитан Шадрин, отец родной, был ранен. Двое солдат погрузили его на носилки, отец Андрей держал голову умирающего и страстно молился, глядя в его глаза, а Крашевский, обезумев от ужаса, спотыкаясь, поспешал за носилками, неся в руках скользкие кишки капитана.

Бухарцы кричали своё «Аллах, Аллах!» и с пиками и саблями мчались на солдат, казалось, готовых рассеяться при их приближении. Но грянул стройный залп, потом второй – и вражеская конница откатилась. Атака русских захлебнулась, не успев начаться, но и бухарская вылазка не удалась.

Приказ оставался в силе – требовалось идти на штурм. Но солдаты Шадрина не могли этого, поскольку у них на глазах медленно и мучительно умирал их командир. Младшие же офицеры не смели взять на себя командование и вести бойцов на стены – на верную гибель. В тыл был отправлен гонец за дальнейшими распоряжениями, а беднягу Шадрина понесли вослед.

– Иди и ты, чадо, сопроводи капитана, он своё ратное дело уже совершил. И ты своё окончи… – велел отец Андрей, но Крашевский не послушал его.

Ещё полчаса назад он всё бы отдал за такой повод убраться, но теперь он этого не мог. Он подумал, что на его месте могла быть Лиза. И она, несомненно, осталась бы среди солдат, перевязывала бы раны, отирала пот, пела бы песни… Вот таким людям, как умирающий капитан, как раненые солдаты вокруг, нужны были песни! А ведь он тогда посмеялся в душе, окрестил Лизу наивной шалуньей и, как последний павлин, глядел на неё с высоты своего мужского самолюбия.

Ещё дюжина солдат лежала среди садов: раненые, контуженные, грязные и жалкие. А вокруг копошились их однополчане, подносили им воды и пытались подбодрить страдальцев.

И тогда Крашевский вспомнил слышанную от казака песню, когда-то совсем давно, в тихие, счастливые дни другой жизни, и запел:

Дам тебе я на дорогуОбразок святой:Ты его, моляся Богу,Ставь перед собой;Да готовясь в бой опасный,Помни мать свою…Спи, младенец мой прекрасный,Баюшки-баю.

Отец Андрей, сидевший рядом прямо на земле, слушал бархатный баритон с укающим польским «л». Стали оборачиваться солдаты и заслушались тоже. Батюшка отечески хлопал шляхтича по плечу.

Так коротала время их рота под затихающей пальбой неприятеля. В двух других местах штурм продолжался, и, видно, бухарцы оттянули артиллерию туда.

– А! – заорал неподалёку знакомый голос. – Да никак это мои старые знакомцы! Батюшка!

Отец Андрей и Крашевский поднялись.

– Пан брат! И ты здесь! Ей-богу, вот не ожидал! Ты что же, решился послужить его величеству императору? Каков красавец! Раньше меня в бой пошёл!

Приветливо улыбаясь, румяный, сияющий Кирсанов соскочил со своего лоснящегося карачаевца. Крашевского он как будто впервые увидел после Ташкента. Он проскакал верхом от самого штаба, тем выказывая презрение к неумелой вражеской пальбе. В