Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Измученное войско шло в надежде взять ещё один город и окончить опостылевшую войну, пока не показались вдали исполинские стены Джизака. Зубчатые фортификации окружали город тремя рядами, так что даже издалека он выглядел устрашающе: будто левиафан разверзнул свою пасть в бешеном порыве поглотить небесное светило. Окружностью вёрст в двенадцать, с сообщениями и дорогами во все стороны, крепость выглядела неприступной для поредевшего, измотанного месяцами походов, боев и лишений русского отряда. Даже многие строевые офицеры засомневались в возможности раскусить этот орешек, ибо по докладам киргизских лазутчиков внутри крепости засел пятитысячный корпус регулярной пехоты сарбазов, а то были не вооружённые чем попало крестьяне, но обученные воины. Возглавлял сей гарнизон Аллаяр-парваначи, главнокомандующий войсками эмира, который получил строгий приказ – возвращаться в Бухару с победой или не возвращаться вовсе, ибо поистине лучше для него было сложить голову в Джизаке, нежели склонить её перед эмиром после поражения. В последнем случае эта бедовая голова, а также головы всех его родичей должны были украсить зубцы стен цитадели в Самарканде, где временно пребывал азиатский государь.

Но генерал Романовский был непреклонен. Крепость нужно было брать любой ценой, поскольку любое отступление в Азии почиталось за трусость и малодушие. Но главное, он помнил, что именно из-под стен Джизака отвёл свои войска его прославленный предшественник. Этим, по мнению генерала, Черняев вызвал на своё имя презрение неприятеля. Северный Лев, как величали его прежде азиатские полководцы, отступил в обритыми бровями, едва завидев мощь эмировой твердыни. Отступил, а потом и вовсе был снят с должности туркестанского главнокомандующего, – к этому генерал Романовский приложил немало усилий.

Сам же он не намеревался жертвовать своей славой, а тем более должностью. Он знал, какую цену заплатил Михаил Григорьевич за тактическое отступление, но не знал, сколько солдатских жизней он сберёг, не решившись на самоубийственный штурм. И сколько из них теперь подходили к Джизаку вторично.

Орудийный выстрел возвестил вечернюю зарю. Барабанный бой сопровождали сигналы рожков. Вместо вечерней молитвы солдаты тремя колоннами двинулись на приступ.

Джизак отличался от прочих азиатских городов тем, что город не был окутан со всех сторон садами. И только колонна капитана Шадрина оказалась на выгодной позиции, укрытая не успевшими отцвести виноградниками. Зима здесь наступала поздно. Эта колонна должна была ударить из засады, с прикрепостных полей и из приречных садов, что обеспечивали здешнее население съестными припасами.

Колонны продвигались беглым шагом, сопровождаемые звуками артиллерийского обстрела городских стен. Основной удар предполагался на пути центральной колонны, и пушки били по стенам возле ворот, успев проделать солидную брешь в первом круге.

Третья же колонна обходила крепость с другой стороны и исполняла роль приманки, дабы отвлечь часть защитников на себя.

Бомбардировка не смолкала.

Когда Крашевский услыхал, что отец Андрей собирается сопровождать первую колонну, чтобы выносить с поля боя раненых, помогать в лазарете и, главное, возбуждать в солдатах мужество и не давать им пасть духом, то решил присоединиться к нему. Он вооружился своей плохонькой персидской сабелькой и так, налегке, чтобы проще было помогать раненым бойцам, отправился вместе со священником.

И тут раскололись небеса. Крепость грянула громом, левиафан раскрыл свою пасть, явив миру огненные клыки.

– Горе живущим на земле и на море! К вам сошёл диавол в сильной ярости. Но знает он, что немного ему остаётся времени, ибо Бог мира сокрушит сатану под ногами вашими! – ревел отец Андрей, едва не перекрикивая отрывистые приказы офицеров.

Это были не те люди, что баловались картишками в палатке барона Ренара. Строевые офицеры среднего ранга, заслуженные туркестанцы, кавалеры орденов Святой Анны, Белого Орла и Святого Станислава, были солдатам отцами. И возглавлял их капитан Шадрин – некрасивый офицер, который вёл подчинённых за собой, показывая пример не столько храбрости, сколько осмотрительности.

Ухали снаряды, крепостные пушки с грохотом изрыгали смертоносные бомбы, щедро посыпая ядрами и гранатами поля за городом, не щадя ни пашен, ни деревьев, ни тем более христианских солдат, которым было уготовано усеять своими костями эти и без того плодородные земли.

Никогда прежде Крашевский не был в настоящем деле. За прежними битвами он наблюдал со стороны, будучи сам в безопасности. И вот теперь грохот снарядов и взрывы гранат разрывали уши, а тишина, которую велел соблюдать капитан после каждого залпа неприятеля, вгоняла его в смертельный трепет. Пришло время на своей шкуре ощутить, что приходилось переживать солдатам и полевым офицерам в настоящем бою, а не в какой-то лихой вылазке с целью отбить у разбойников угнанное стадо.

Каждый взрыв грозил стать для Яна последним, грозил не только окончить его жизнь, но и разорвать его тело на сотни кусков, так что даже собирать и хоронить будет нечего. И ни выхолощенный конь, ни современная винтовка, ни его жалкое… да-да, именно жалкое панское достоинство не могли бы выделить его среди сотен небритых солдат, которых дома ждут их пышнотелые простоволосые жены, огурцы да картошка на грядках и полдюжины сопливых малюток.

Крашевский вертел головой и уже чувствовал боль в шее, но всё равно продолжал вертеть, в поисках укромного места, ободряющей улыбки, поповского креста, чего угодно, способного угомонить разбившую члены трясучку. Сердце рвалось наружу, и он ощущал, будто оно готово вот-вот остановиться и лопнуть. Стукнуло что-то в руке, и он подумал, что взрывной волной её вырвало вместе с мышцами. Голова ныла так, словно по ней стукнули перначом и череп вот-вот расколется, как яичная скорлупа.

Видано ли, подохнуть среди каких-то виноградников, как последний пёс, и даже не вступить с врагом в бой, не скрестить с ним саблю, не пальнуть даже в его сторону? Такой смерти не заслуживает даже последний холоп, не то, что благородный шляхтич!

Смятение охватило душу поляка, и он оробел. Так, что готов был навсегда похоронить гордость и честь. Страх этот грозил обратить его в панику. Ян хотел оказаться в другом месте, хотел уйти, наплевав на панское достоинство, на всё, что прежде его так занимало. Он проклинал Польское восстание, в результате которого оказался в этом проклятом месте, он проклинал и русских офицеров, и бухарских пушкарей, и всех черномазых туземцев. Мысли о бегстве одолевали его. И сознание уже чертило логичные, казалось бы, честные, правильные доводы, к которым он будет апеллировать потом, когда окажется в безопасном месте, у палатки генерала, в тылу. Ведь он не русский офицер, не воин, он презирает бухарцев, ненавидит войну. Он человек прогрессивных взглядов, он пацифист. Можно даже бросить с присущим ему высокомерием, что не желает он проливать кровь за