Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

застывали сердца строевых офицеров, служивших в Азии не первый год, но в штабе их опасениям придавали мало значения. Там только и ждали, когда эмиру надоест губить своих людей и он запросит мира, дабы они могли отправиться из этих гиблых мест в столицу и стяжать заслуженные лавры.

После ходжентского недоразумения, которое генерал на первых порах ставил даже выше Ирджарского триумфа, но воспринятого в Петербурге в штыки, ему нужна была новая реляция. Та, что положит конец пересудам и возвысит его над предшественником раз и навсегда.

В Ходженте был оставлен гарнизон, и порядком измученный русский отряд вышел в летнюю безводную степь. Именно так, как ожидали бухарские военачальники.

В последующие месяцы полковник Грейф не баловал Крашевского своим обществом, хотя они и пришли к полному взаимопониманию. Остался шляхтич на короткой ноге и с Татариновым, который каким-то поистине чудесным образом сумел избавиться от нехваток и сохранить своё место. Не прошло и нескольких дней, как чиновник переменился донельзя, обратившись из временного предводителя комиссии в подобострастного, весьма исполнительного и толкового бюрократа. Законодательная комиссия пополнилась сведущими людьми и занялась своим делом, в то время как Крашевскому по-прежнему поручали отдельные переводы.

Штабс-капитан Ворохов оказался честным человеком, несмотря на то, что дал обещание спьяну. Крашевский даже удивился, когда Антон Казимирович вызвал его к себе и с какой-то обидой рассказал о бумаге из штаба. Генерал предлагал шляхтичу чин пехотного прапорщика и был готов принять его в штабе в самые короткие сроки.

– Если вы не имеете на то возражений, ваше высокоблагородие, я бы предпочёл остаться при вас. А это… – он указал на генеральский приказ о назначении и, уже наученный опытом, сдержанно закончил: – Это не более чем недоразумение. Карты, выпивка со знакомыми офицерами…

Полковник Грейф счёл инцидент улаженным и остался весьма удовлетворённым лояльностью своего образованного сотрудника. Нельзя было сказать, что он доволен действиями командования. Он не упускал случая поворчать и посетовать на истомлённость войск, большое количество раненых, учащающиеся случаи болезней от обезвоживания, ибо солдатам приходилось пить воду из почти осушенных мутных колодцев – и то только в случае, когда их удавалось отыскать. Но тем не менее, как человек бескомпромиссный, он, а вместе с ним и вся комиссия, шёл вместе с отрядом и разделял с ним тяготы знойных будней на неприятельской земле.

В самое жаркое время Сырдарья совсем прохудилась и стала напоминать лабиринты непокорных ручьёв, что плескались вокруг старого точёного русла. От неотступного чувства жажды расплавленный солнцем рассудок иногда направлял Крашевского к реке, будто подначивал утопиться к чертям. Но казалось, что даже и утонуть в этой реке невозможно. В таком обличье, как будто выпитая солнцем, окружённая жёлтой глиной берегов, она вдруг стала похожа на родной приток Днестра, что проникал сквозь известняковые скалы, а её корявые ветки – на мелкие водопады, стекающие с жёлто-белых стен Смотричского каньона.

И всё же, думал поляк, она такая же, как и здешний народ, эта река. Она подобна кочевнику. Проснёшься рано поутру, когда солнце сожрёт ночную прохладу и темень, а её здесь и нет, Сырдарьи. Вся утекла, укочевала на новые пастбища. Впрочем, как ни посмотри, в этих бесконечных азиатских степях, горах и долинах, был её дом. А где твой дом, Ян Жигмонд Крашевский?

В одну из тоскливых звёздных ночей, которая дарила так мало облегчения, он бродил по берегу и пытался воссоздать в памяти дедовскую усадьбу. Это ему не удавалось, несмотря на усилия, и когда он услышал впереди плескание, то перегретый разум сразу струхнул, как будто увидал водяного или ещё какого-то чёрта.

Приглядевшись, поляк увидел перед собой человека в папахе и с оголённым торсом. Рядом лежал длиннополый чекмень с пристяжными, голубыми погонами, которые говорили за то, что он из оренбуржцев.

– Цыц, друзёк, рыбку спужаешь, – обернувшись, сказал казак.

На вид он разменял четвёртый десяток. Из-за обмотанной через подбородок головы он походил на деревенскую бабу в платке. Только его платок был белым, а сбоку, в области уха, багровело пятно.

– Тю! Не обессудьте, ваше благородие. Не признал в темноте.

– Ничего, ничего, уди себе.

– А? Вы бы с ентой стороны подошли, ваше благородие, туточки ничего не слыхать, – сказал казак, указывая на кровавый развод на перевязке. – Я из лазарету утёк, дюжа рыбки захотелось, истомился!

– Что ж ты кого помоложе не послал за рыбкой? Лежал бы уж…

Пока казак что-то бормотал, Крашевского внезапно пронзила догадка, и он содрогнулся от овладевшего сердцем ужаса. Ему явственно померещился бухарский богатырь, скачущий по караванной дороге. Из уст его гремела победная песнь, когда породистый аргамак с цокотом влетел на главную площадь. Богатырь спешился возле дворца диванбеги, зашёл внутрь и без церемоний разбросал по столу свои трофеи, за которые счетоводы спешили отсчитать вознаграждение. И среди трофеев было отрезанное ухо этого пожилого казака.

– Скажи, браток. Где нынче обитает отец Андрей? – спросил Крашевский.

– Батюшка? – отчего-то перепугался казак, а потом улыбнулся, как мальчишка, которого поймали за шалостью, так что отпираться уже нечего и думать, и шёпотом добавил: – Так бишь он меня и выпустил порыбалить. Баит: улов твой, сыне, мы потом на ушицу зараз приговорим, пока дохтур в отлучке.

В ту ночь улов безухого казака отведали втроём. Отец Андрей, с которым поляк не виделся уже больше двух месяцев, встретил его как давнего друга, настолько давнего, что даже и слов не требовалось, а только всепонимающая улыбка раскрывала врата к задушевному разговору. Он всё больше молчал, и вскоре Ян обнаружил себя без умолку повествующим о подольской усадьбе его деда, Лукаша Крашевского, и о том, как душу разрывает тоска по родному Смотричу, когда он смотрит на невозмутимые сырдарьинские потоки.

С той ночи Ян сблизился со священником и стал часто сопровождать его в обходах лагеря и вести с ним беседы. Разве мог он подумать, что в ту первую ночь хитроумный поп дал ему высказаться, излить душу, почти исповедоваться – только для того, чтобы больше никогда не позволить и рта разинуть! С тех пор приходилось только внимать, вслушиваться в интересные бытовые рассказы и порой выдерживать длительные отступления, состоявшие из фрагментов Священного Писания, баек о чертях и ангелах, о загробной жизни и прочем мракобесии. Впрочем, священник воспринимал сарказм поляка открыто и с юмором, так что Крашевский быстро определил, каких широких взглядов и глубоких познаний в области человеческих чувств был отец Андрей.

* * *

В начале октября лагерь снялся с места, и туркестанский отряд несколькими колоннами двинулся вперёд. Генерал намеревался штурмом взять самую мощную бухарскую крепость и провести там новую границу с неуёмным эмиром.

Туркестанцы двигались в жёлтом, сухом мареве степи. За войсками тянулся обоз в тысячу верблюдов,