Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

упоминать о штатском господине, выручившем её из беды. А он и не слушал – что ему какой-то штатский! – он любовался. Расставаясь, девушка дала ему повод надеяться, он это точно увидел. Не она ли сказала: «Право, когда я увидела дядюшку и рядом с ним настоящего гусарского корнета, мне сразу спокойно сделалось, как в храме»?

– Здравствуй, твоё благородие!

Кирсанову показалось, что его окрикнули слишком громко, слишком бестактно.

Всей кожей Крашевский почувствовал, что попал куда надо. По утрам он, конечно, видел, что его физиономия стала изрядно напоминать заморенные лица рабов, что валялись на подворье попа в Ташкенте. Разве что зубы у него были лучше. Но он и мысли не допускал, что поручик может его не узнать. Поэтому он уверенно продвигался вперёд. Он видел, что Кирсанов выжидает, и ему казалось, что вот-вот поручик выдаст какую-нибудь остроту, соскочит с места и обнимет его.

Но шутка затягивалась. Яну пришлось опустить руку. Чтобы не выглядеть полным болваном с нелепым футляром под рукой, он короткими поклонами приветствовал сидевших. Потом вырвал пару виноградин из грозди, что свисала со стола, продолжая глядеть Кирсанову прямо в глаза. Он надкусил ягоды и с хрустом стал пережёвывать, гоняя во рту вкусный сок, и старался казаться раскованным.

«А потом эта загоревшая рожа осмелилась её целовать!..»

– Стало быть, преферанс ещё не раскладывали? – дружески спросил гость, глядя на неподготовленный стол, и представился адъютанту и барону.

Мысли Кирсанова путались, в мышцах разлился свинец.

– Прошу простить моего знакомца, – молвил он, обращаясь к Ренару. – Он, верно, голоден.

Паскудным ошметком разжёванная с косточками кожурка винограда шлепнулась в желудок шляхтича. Хорошо ещё, что не подавился. Почему-то не верилось, что Кирсанов серьёзен. Наверняка этот плут изволит потешаться и того и гляди засмеётся лошадью, и тогда шляхтичу станет стыдно за назревавшую вспышку. Но, матерь Божья, как он отвык от подобающей компании, если готов был взорваться от такого пустяка…

Поручику и вправду хотелось улыбнуться, а потом расхохотаться в голос. И тогда всё стало бы славно. Но улыбка не шла – значит, так и должно. Он брезгливо оглядел одетого как простой солдат Крашевского, у которого опустилась рука, но улыбка ещё не погасла, а как будто зависла в унизительном недоумении. И положение, в котором оказался шляхтич, пришлось поручику по душе.

«Посыльным он, что ли, заделался от нехватки средств? И этого обормота я воспринимал за соперника?»

– Вы, видно, ко мне? – вмешался барон. – Моё имя Ренар. А вы, должно быть, тот самый господин, которого мне рекомендовала… доверенная персона.

Приподнятое настроение и ожидание весёлой попойки в компании весельчака Кирсанова, медленно, нехотя улетучивались. Крашевский и думать позабыл о том, что внешний вид его едва ли расположит благородных господ к непринуждённому общению. Но сама мысль о том, что он будет принят словно какой-то лакей, отпугивала его разум, как чёрта святая вода. Но не протянутая рука его друга, и этот проклятый футляр…

– Поставьте эту штуковину… Да куда вам угодно поставьте, – продолжил Ренар, тоже не протянув руку.

Поляк растерянно огляделся.

– Оставьте, голубчик, оставьте, – добавил Ренар с мягкостью, которую употребляют к выжившим из ума старикам.

Он мягко потянул футляр, но рука поляка сжимала его так крепко, как новобранец стискивает ствол ружья во время первого боя. Футляр непременно бы треснул, кабы не слоновая кость.

– Да, да… Где мои манеры! Присаживайтесь, господин… Крашевский? – Ренар убрал руки и спросил с деланым сочувствием. – С вами, верно, приключилась какая-то беда, голубчик?

– Со мной приключилась ссылка, барон, – отчеканил поляк.

– Позвольте представиться, штабс-капитан Ворохов, – послышался тупой удар каблуков, мало напоминавший лихой щелчок. Но от издавшего этот жиденький звук разило не так сильно, как от остальных господ с улыбающимися усами. – Стало быть, все здесь знакомы, и только я остался непредставленным!

Крашевский кивнул и ещё раз посмотрел на Кирсанова. И увидел незнакомого, озлобленного человека заместо своего друга.

– Прискорбно, что я о вас раньше не слышал, пан Крашевский! – продолжал Ворохов. – И того досаднее, что о вас не слышал генерал!

Его искреннее намерение подтверждал тот факт, что он был единственным пожавшим руку поляка, да с такой настырностью, какую ожидаешь от старого боевого соратника.

– Одного слова поручика будет достаточно, пан Крашевский. Завтра же доложу о вас, и, почитайте, чин прапорщика у вас на плечах. Даю слово офицера!

– Правда, отчего вы без знаков различия, Крашевский? – присовокупил Ренар несколько раздражённо, видно, потеряв надежду заполучить свой футляр и закруглить сделку.

Кирсанов отреагировал первым. Он не сумел подавить глупый смешок. «Оттого, что он трус, Ренар, как и ты, – проплыла пьяная мысль. – А ещё он предатель. Нет, дудки, господа. Он откажется. И не верьте побасёнкам про независимость Польши. Не поэтому он откажется, а потому, что не хочет помирать. Он расчётливый. Он просто хочет вернуться! Невредимым вернуться в Ташкент, чтобы забрать у меня Лизу».

Он видел, какая обида разгорается внутри Яна. И где-то в глубине понимал, что этого довольно, иначе придётся стреляться. Но видел он и то, что шляхтичу просто нечем крыть. Он пришёл сюда победителем, покорителем дамских сердец, а уйдёт, как жалкий отброс.

«Господи, отчего ты занёс его в ссылку сюда, а не в дикую сибирскую тайгу?» – подумал поручик, когда снова представил Лизу, танцующую с этим высокомерным либеральным выскочкой, который почитает себя цветом общества.

Видя, что поляк не отвечает, чуткий Ворохов проявил образцовую учтивость, пусть и по-офицерски грубоватую, и переменил разговор.

– Ну, как? Разопьёте с нами рюмку-другую? И не думайте отказываться, Крашевский. Ибо пока мы пьём, снаружи подрумянивается наша добыча. Нам всем не помешает отведать кабанятины. В конце концов, пора признать, господа, что пить наравне со штабс-капитаном вам не по чину! – заявил он своим собутыльникам.

Он налил рюмку коньяку и пододвинул ближе к гостю. Поляк взглянул на его приветливое лицо. Но в душе как будто плескалась липкая фекальная жижа. На Кирсанова он отныне смотреть избегал, ибо опасался схватить нож и зарезать его, без формальностей.

Он встал.

– Благодарю, господа. Уверен, наши вопросы мы решим после, – сказал он невпопад и вышел.

Позади послышалось:

– Да погодите вы, Крашевский!

Сердце ёкнуло. Всё ещё очень хотелось, чтобы это крикнул Кирсанов, и вся эта сцена оказалась не более, чем продуманным до тонкостей розыгрышем поручика.

Но это кричал адъютант.

От Сырдарьи доносился скрежет металла. Как будто ещё не очнувшись от дурного видения, Крашевский брёл по лагерю, пока не вляпался в илистую кашу у бережка этой бестолковой реки. Тогда уж лопнули путы оцепенения, и злость стала прорываться наружу. Хлюпая сапогами, он с натугой продвигался вперёд, проклиная всё вокруг, включая эту изменчивую реку.

Сырдарья мало чем отличалась от здешних песков, хотя и была создана их антиподом. Такая же бежевая и не освежающая ни капли. Но впечатление обманчиво – это