Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Поручик Кирсанов получил назначение при штабе и, хотя он рвался в бой, генерал Романовский[52] оставил его при себе. Не хотелось отпускать далеко человека, недавно прибывшего из столицы и обладавшего относительно свежими сведениями о делах при дворе. Поначалу поручик брыкался и просился на передовую – воевать, но вскоре свыкся со своим положением, поскольку в лагере имелось великолепное общество. Кроме штабных офицеров здесь находился барон Ренар со своей свитой, несколько московских и нижегородских купцов первой гильдии, приказчики сибирских золотопромышленников, разведчики полезных ископаемых, горные инженеры, учёные из Императорского Русского Географического общества. Почти ежевечерне в палате столичного генерала собирались песнопевцы из солдат, которые за пару рубликов даже умудрились составить оркестр, штабисты расписывали партии в карты, читали корреспонденцию и газеты, будто находились в городском офицерском клубе, пусть и захудалом. Кирсанова словно в родную гавань занесло, и мысли о подвигах на время покинули его кипучую голову.

Отряд же в это время продвигался вперёд, вдоль древнего Яксарта, или Сырдарьи, как называли эту реку местные.

Ян Крашевский также устроился неплохо, хотя этому предшествовали некоторые затруднения. Оказалось, что начальник законодательной комиссии полковник Антон Казимирович Грейф, по слухам, один из самых крупных знатоков истории кочевых народов и вообще человек в высшей степени достойный нового назначения, ещё даже не прибыл, задержавшись где-то в дороге к Ташкенту по болезни. Зато налицо оказался коллежский регистратор Татаринов, который временно выполнял обязанности вершителя судеб. Несмотря на надутое лицо, которое бывает у отъедающихся после обострения чахотки, Крашевскому он показался человеком образованным, каким и должен был быть секретарь штабного управления для учёных занятий.

– У меня и так штат раздут донельзя! Арбакши, носильщики, кашевары…

Странно было слышать, что несформированная до конца комиссия, которая не дождалась прибытия собственного начальника, испытывает избыток в людях. Шляхтич даже не успел возмутиться тем, что его были готовы зачислить в один ряд с прислугой. Но вокруг секретаря действительно крутилась целая дюжина разномастных людей: кто-то, обжигаясь, водил уже третьей спичкой перед потухшей сигарой, свисавшей изо рта чиновника, другой с усердием, достойным лучшего применения, размазывал по бумаге кляксу, тщетно пытаясь её стереть, третий дул на чай, выплёскивая наружу давно остывшую жижицу. Разве что привратника не доставало в этом достойном заведении.

Милентий Николаевич Татаринов, в свою очередь, даже внимания не обращал на свой раздутый штат. Зато документы ссыльного его заинтересовали.

– Недолго же вам довелось посещать Ягеллонский университет, пан Крашевский… Всего год, а потом что? Путешествовали? Занятно, занятно, – не то подмигнул, не то скосился чиновник и вдруг повысил голос: – Все эти проклятые университеты – сплошь рассадники мятежных идей!

Отчего-то Крашевскому легко было подавить горделивую улыбку. Казалось бы, формальности соблюдены, хотя Татаринов даже не удосужился уточнить, что имеет в виду именно польские университеты, воспитавшие не один десяток борцов за свободу и оттого разогнанные прежним императором всероссийским.

– Тяжеловато вам будет здесь устроиться, – гнул секретарь. – Вы, сердечный, я погляжу, тоже из бунтовщиков…

Крашевский молчал. Можно было подумать, что Татаринов ожидает от него какого-то подарка, как было принято не только в Азии, но и в России. Впрочем, лицо шляхтича не выдавало ни пуританской принципиальности, ни сконфуженности – будь у него припасены дары, он бы их выложил на бархатной подушечке. Но его пообтрепанный вид был красноречивее слов.

– А, впрочем, Господь с вами, играю на удачу! – сдался этот благодетель, и указал на стопку бумаг. – Перепишите, и на перевод.

Штат пополнился ссыльным в тот же вечер.

Секретаря комиссии, несколько лет прослужившего при канцеляриях в Оренбурге и неоднократно выезжавшего во Внутреннюю орду[53] в качестве драгомана, так и не настигло продвижение по службе. И назначение в Туркестан он принял с тяжёлым сердцем. Этот человек, лишённый всякой протекции, решил взять судьбу в свои руки, хотя и знал, что предстоит отправиться в места, где, согласно молве, честных людей хватали прямо на почтовом тракте, а через месяц они оказывались на невольничьих рынках без штанов и без последнего достоинства.

Воинский устав он выучил назубок и, как оказалось позднее, умел применять его на деле. Благодаря стечению обстоятельств, на короткое время он оказался старшим чиновником в новообразованной комиссии и единственным, знавшим киргизский язык и кое-что из обычаев и повадок кочевников. Но истинный поворот Фортуны он испытал только тогда, когда комиссии были выделены первые средства. Коллежский регистратор Татаринов, будто кладоискатель, чья кирка наконец ударила о металлический обруч сундука, нашёл своё предназначение.

Секретарь быстро наладил бурную и многоплановую деятельность. Прежде всего он установил связь с интендантской службой, которая не брезговала обогащаться за счёт государственных расходов на войну, в то время как Милентий Николаевич оказался распорядителем средств респектабельной комиссии. Сей предприимчивый человек оказался не так прост, как подумал о нём шляхтич, и далеко не так прямолинеен.

Здешние служащие и офицеры получали усиленный оклад, однако до Крашевского он дошёл скорее изрядно пообщипанным. Что было тому причиной – аппетит его работодателя или документ ссыльного – оставалось под покровом неизвестности, как и многие дела секретаря комиссии, не относящиеся к её прямым функциям.

При этом нельзя было сказать, что Татаринов не принимал в нём участия. Какое-то время он приглядывался к поляку, хотя сам факт того, что Крашевский был ссыльным, его успокаивал. Образованный польский пан, чудным образом оказавшийся его подчиненным, помогал ему создавать нужную импрессию. Крашевский получил мундир, белую рубашку фламского полотна, красные шаровары из замши, кепи с назатыльником – и стал мало чем отличаться от остальных туркестанцев. К тому же Татаринов помог ему обзавестись саблей с ножнами.

– Из трофейных, пан Крашевский, – подмигнул он, намекая на свои обширные связи. – Ох и на крупную же авантюру я из-за вас отважился, сыграл на грани! Едва ли ссыльный вправе носить оружие без специального разрешения, но вы потомственный дворянин, и я не мог смотреть на эту несправедливость без сочувствия.

Милентий Николаевич поручил поляку перевод одного из трудов начальника комиссии о жизни и быте кочевников Средней Азии на английский язык. Но приоритетным заданием был перевод его собственных острых заметок о викториях нынешнего генерала и о промахах предыдущего. Как полагал секретарь, географические и этнографические сведения о диком крае, о доблести русского воинства и отвратительном положении туземцев при старой власти, которую должна сменить русская администрация, вызовут в Европе фурор и прославят составителя этих отчётов. А перевод труда начальника был чем-то вроде карты в запасе, которую Татаринов решил припрятать в качестве последней соломинки.

Первое время Крашевский не искал возможности с кем-либо сблизиться и был совершенно удовлетворён отсутствием внимания к своей персоне. Он был доволен собой, его почти перестало терзать отчаяние по поводу выпавших