Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

не более, чем азиатское притворство. Она всячески вихляет в своей змеиной пляске, как танцовщица перед каким-нибудь падишахом, загребает ручками земляные островки, а где-то и вовсе невидимо покрывает трёхсаженные камыши до половины. Думаешь это берег, надежная пристань, и ступаешь в трясину степного болота.

«И когда ты успел стать такой размазнёй, милостивый пан? Не вернуться ли? К завтрашнему вечеру эта свинья проспится, и никто не сможет упрекнуть тебя, если покончишь с ним на дуэли. А может, он всё-таки пошутил?

Но, право, на что ты рассчитывал? Чем ты отличаешься от той солдатни, что спешит снять кепи завидев размахивающего крестом попа за полверсты от себя? Неужели ты взаправду поверил, что на твоём благородном лице написана вся родословная, как говорил этот бездельник?

Татаринов! Вот кто залил в твои уши масло, а сам остался в тени!» – решил свои сомнения Крашевский и с твёрдым намерением вогнать биток булавы в елейную рожу секретаря, выбрался на всё ещё зыбкую, но сухую поверхность.

Левую половину тела сковывал тяжёлый футляр, с которым пришлось носиться половину вечера, как какому-то школяру-музыканту. Проделав обратный путь, Крашевский изрядно запыхался и вспотел. На шее и на щеках явственно ощущалась клейкая мокрота от перемазанных комариных полчищ и растёртого пота.

В этой части лагеря звуки как будто приглохли. Офицерские палатки располагались не здесь, а штаб и вовсе временно обустроили внутри крепостных стен Хождента. Но в палатке Милентия Николаевича ярко мерцали многочисленные огоньки лампад, а снаружи суетилась поредевшая прислуга.

Из откинутого полога послышался начальствующий голос секретаря, а на подметённой площадке у входа лежала чья-то тень. Крашевский понял, что в палатке посетитель, и на мгновение задержался у входа.

– Вот тебе, Егорка, пятачок рубликов. Гляди, ассигнацией даю! Даже разменивать не придётся у этих татарских ловкачей. Они с вас, балбесов, три шкуры сдирают, а вы и зенки вылупаете – благодарствуем, мол! – Милентий Николаевич величаво протягивал бумажку стоявшему напротив солдатику.

Тот и вправду выкатил глаза. Но не благодарственно, а скорее удивлённо. Потом улыбнулся одной стороной губ, а во взгляде сверкнула дерзкая зарница.

– Благодарствую, вашбродие, – он даже не подался вперёд, где в воздухе плавала ассигнация. – Только трошки накинуть бы надобно… Мы сей сундучок всем взводом брали. А под конец по справедливости – на всех поделить порешили.

Татаринова раздражала даже не строптивость солдата, а то, что пришлось стоять с протянутой рукой.

– Ты мне зубы-то не заговаривай! А чего не на всю роту делить удумали? Ишь! На толкучке за свиные ушки торг учинять будешь, а здесь тебе не это самое! – строго произнёс он. – Но да Господь с тобой! Эх, в настроении я нынче! Уважу тебя, Егорка, так и быть. Держи пять рублей, а перед тем, как в казарму вертаться, загляни к моему кашевару. Он тебе литру спирта выдаст.

– За спирт-то братки вам в ножки покланяются, вашбродие. А всё одно, мо́лодцы постановили: дабы по пять рублёв на душу снёс. Как же я, с одной сигнацией-то?..

Тут Татаринов вспыхнул. Бывалый попался служака: физиономию скорчил смиренную, а улыбка всё одно – с наглецой! Но и он сам тёртый волк, не первый раз за столом.

– Условия мне выдвигать удумал? Я за тебя на такую авантюру отважился, на грани! Честь на кон поставил!

Крашевский услышал знакомые выражения. Входить он уже не решался, ожидая, чем дело закончится.

– А ты, разбойничья рожа, за краденое ещё и спор затеял!

Солдата как будто в грудь толкнули. Тень удлинилась, и поляк понял, что он попятился, как будто бы со страху. Но он ошибался. Согбенная словно от природы спина, которую даже муштра до конца поправить не сумела, вдруг распрямилась, плечи раздвинулись вширь. Тень передавала эту перемену тем пуще.

Взор солдата сделался твёрдым, как у стародавнего патриарха.

– Не ворованное то, вашбродие. С бою взяли! По первости взвод наш врата твердыни занял, а там и дале прорвались, – тут голос солдата дрогнул и снова стал каким-то просящим, жалобным: – Сёмке три перста саблей отсекли, Никите – кузнецкому внуку – осколком щеку выдрало. А Яшку Коновала, того… Отпели уже…

Секретарь хмыкнул. Его эти подробности мало тронули. Но последнюю перемену он приметил, и усилил напор.

– Да я тебя!.. Тотчас вашему поручику доложу! Сёмка, Яшка, Никитка? Кто ещё, а ну? Всем взводом на гауптвахту и попрут, корки грызть будете! А ты, как зачинщик и главный вор – через строй пойдёшь, и на каторгу, ежели живое место на спине останется!

– Дык ведь… Не ворованное то… Не вор я!.. Али не брали мы Ходженту?..

– Вам велено было цитадель брать, а не сундуки! Сей сундучок должно было офицеру снести, а там, глядишь, и благодарности бы получили от командования. А вы чего учинили? Тайком умыкнули сундучок-то.

– Дык ведь договорено было… Вашбродие… Полтинник. А спирту мы сами раздобудем… – голос солдата совсем упал, когда он уяснил, что товарищи могут не только без денег остаться, а и без скудной солдатской воли. Пострадают братки по его глупости.

Только когда он совершил эту глупость, Егор сообразить не мог.

– Ступай и не гневи Бога! На, погляди, от себя лично ещё пять рубликов добавляю, дабы выпили за генерала Романовского, – Татаринов порылся в кармане, потом в другом и, видно, передумав, выдвинул полку ящика под столом, достал оттуда казённую ассигнацию и хлопнул на стол поверх первой. – Ух, жулье! Ломаешь голову, как бы копеечку раздобыть, дабы собственные штаны поддержать можно было, а они рты раззявили! Ну, ступай вон!

От гордого достоинства солдата не осталось и обрывка. Он поспешно приблизился и с поклоном сгрёб десять рублей. Только глянул на Милентия Николаевича из-под бровей. И взгляд его выражал покорство и униженную признательность, какую испытывают к бескорыстному заступнику или кормильцу.

Как вяло и нехотя струились сквозь песок потоки Сырдарьи, так лениво передвигал ногами Крашевский. Ему наскучил разговор, невольным и незваным свидетелем которого он оказался.

На душе стало ещё противней от всего, что довелось пережить за этот день. И пакостнее всего было от собственного участия. Как эта река, которая стремилась быть похожей на окрестные степи или пески, смотря по потребности, и ничуть не напоминать самую себя – голубую животворящую воду, так и он, едва не перестал сегодня быть тем, кем привык себя считать.

Кого можно винить, как не самого себя? Разве не вздумал он обзавестись конём? Что же, гуляй теперь, шляхта, на своих двух!

Ноги оказались не такими равнодушными, каким представал разум. Он и сам не заметил, как оказался перед небольшой, крытой камышом саклей, в которой тоже горел огонёк. Постучавшись, Крашевский вошёл.

Полковник Антон Казимирович Грейф оказался человеком тучным, но как будто гладким, так что каждая округлость была завершённой. И круглая же борода словно