Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– А мне что за дело? – удивился Крашевский, продлевая муки секретаря. Он бросил любопытный взгляд за спину, чтобы поглядеть на незадачливого благодетеля и готов был поклясться, что его округлые, румяные щеки покрывала влага от горьких потоков. – Что вы от меня-то хотите, Татаринов?

– Самую малость, самую малость, сердечный пан! – всполошился секретарь и стал судорожно вытирать фальшивые слёзы. Чудесным образом в его руках оказалась готовая к употреблению сигара, которую он поднёс шляхтичу. – Карты на стол, пан Крашевский! Прошу, полюбопытствуйте.

Он угодливо взял поляка под руку, усадил на своё кресло и выдвинул нижний ящик. Оттуда явился футляр длиной в аршин, выполненный из резной слоновой кости с окантовкой из золотой канители. Крышка издала приятный щелчок, и взору Крашевского предстала прекрасной работы булава, по всей видимости, церемониального назначения.

– Эта вещица покроет ставки, пан Крашевский, да к тому же удвоит их!

– Какая удача! – усмехнулся поляк. – А владелец пернача что об этом подумывает?

– Шутите, пан Крашевский… Ваше право, ваше право. Это я, и никто другой не удосужился тотчас выложить вам истину со всей откровенностью, – произнёс он извиняющимся, но решительным тоном. – Но не извольте тревожиться. Вещица досталась мне честным путём. На то мы и учёная комиссия, чтобы сюда приносили всякие подобные безделки. Вот некто мне её и передал, дабы я опытным глазом определил ценность. Я назначил хорошую цену и выкупил её на деньги комиссии. Кто же знал, что Грейф сразу ринется с корабля на бал – проверять наши ведомости!

– Так-так.

– Но, сердечный пан, мы с вами не первый раз за картами. Я уже нашёл покупателя для этой булавы, известного коллекционера и человека чести. У него скопилась порядочная коллекция азиатских ценностей. Однако дело в том, что он и сам не знает, что предложение исходит от меня. Я внушил ему, что являюсь всего лишь посредником, а настоящий продавец – человек с безупречной репутацией, к тому же потомственный польский дворянин!

– Однако, если вы уже имели с ним дела, то отчего на сей раз решили просить меня быть вашим гонцом?

– Скажете тоже, пан Крашевский. Если бы мне требовался гонец, я бы послал одного из этих бездельников, – он величаво взмахнул рукой, совершенно не обращая внимание на опустевшую с прежнего времени палатку. – Покупатель не будет иметь дело с кем попало. А у вас древняя и благородная родословная налицо, уж простите.

Нарочно так вышло или от дури, но пощекотать самолюбие шляхтича ему удалось.

– Как же фамилия этого антикварщика?

– Барон Ренар. Понимаете, сам я провернуть это дельце никак не могу, – развёл руками Милентий Николаевич. – Беда в том, что барон велел доставить товар нынче же, а это положительно невозможно-с. Так вышло, что он сегодня весь день охотился на кабана, прости господи, в компании своего неразлучного приятеля поручика Кирсанова. Прошёл слух, что кабана они загнали, поэтому преферанс, который намечался в палатке поручика, боюсь, затянется до рассвета.

Видя, что лицо Крашевского просветлело, он поспешил закончить исповедь:

– Но мне никоим образом нельзя показываться перед глазами поручика. Карточный долг, понимаете? Если он узнает, что эта булава принадлежит мне, то половины казны снова как не бывало. С этим молодчиком шутки плохи!

Услужливо, но ненавязчиво он вертелся вокруг Крашевского, напоминая ему о старых сытых временах, когда вокруг вертелась неутомимая челядь.

– Выручайте, сердечный пан Крашевский! От вас зависит быть мне или нет. Уверяю, эта булава добыта честно, за нее уплачено. А как только мы завершим этот манёвр, я тотчас рассчитаюсь с долгом, пополню казну, да ещё средства к существованию останутся. Иначе Грейф меня со свету сживёт!

Крашевский готов был согласиться, уже когда услышал о Кирсанове. Но хотелось немного помучить секретаря ради потехи. Его забавляла возможность облагодетельствовать благодетеля, который не далее как получасом раньше упрекал его своим же подарком и честно заработанным жалованьем.

Он откинулся на спинку и пыхнул синим дымом. Выдержав паузу, которая была для Милентия Николаевича подобной ожиданию сурового судейского вердикта, произнёс:

– В ваших же интересах, чтобы вещица эта не оказалась краденой, Татаринов. Святая истина, я ведь ссыльный, дальше меня едва ли упрячут… Даже если мне заблагорассудится проделать несколько дырок в брюхе какого-нибудь вороватого чиновника. – Он глубоко затянулся, и лицо покрылось дымным туманом, так что перепуганный визави получил полную возможность осознать сказанное. – Но правда и то, что у меня нет коня.

Поручик встряхнулся и подтянул штаны.

Шум вокруг палатки, весёлые выкрики казаков, сопровождавших успешную охоту, треск костра – или кожи кабанчика, что вертелся поверх – и металлические перестуки котелков время от времени перешибал зубодробительный гудок парохода. Красавец «Перовский» стоял у пристани со спущенным трапом, а вокруг стайками бороздили самодельные лодочки. Второй пароход, имени этой реки, стоял поодаль. С него разгружали привезённое снаряжение и припасы. Взамен на борт «Сырдарьи» боязливо взбирались носильщики и испарялись в темени трюма, занося туда драгоценный саксаул – топливо для этих мифических чудищ, у которых заместо панцирей – проржавленное железо. Две длинные глотки сытыми отрыжками извергли густые чёрные потоки, а из нутра снова раздался длинный гудок.

Кирсанов поморщил одутловатое лицо, понимая, что вот-вот его настигнет мигрень. А ведь застолье едва началось…

Уподобившись пароходам, он, покачиваясь, вернулся в палатку. Ноги едва держали размякшее туловище.

Палатка была наполнена табачным дымом, но он разглядел генеральского адъютанта Ворохова, сидевшего в одной нательной рубашке, полностью расстёгнутой и бесполезной. Напротив, закинув ноги на стол и присосавшись к бутылке, восседал Ренар. Этому современному Онегину, томимому скукой, приканчивать бутылку из горлышка было делом не новым. Впрочем, как и всем остальным в палатке. Поручика едва не стошнило, но не от булькотни последнего глотка, а скорее от того, что отёк вокруг глаз сделался ощутимым препятствием зрению.

Говорить уже не хотелось, раздавать преферанс и того меньше. И поручик рухнул на стул.

Кабанчика они не дождались, и, казалось, лучшим решением будет упокоить хмельную голову прямо на столе. Но тут муть палатки взвихрил посетитель.

Поручик сразу узнал его и первым порывом было кинуться навстречу объятию. Вошедший улыбался, словно ангел, прокопчённый азиатским солнцем, как будто в аду побывавший, и вылезший оттуда невредимым. Он держал правую руку распростёртой, сжимая во второй какой-то предмет и шёл к нему, как к давно пропавшему брату.

Но тут разум Кирсанова одолели сомнения. Он не смог подняться с места. Перед глазами вспыхнула неприятная сцена и его полоснула жгучая ревность.

Он вспомнил, как провожал Лизу, как она, раскрасневшись, со сбившимся дыханием, будто девчушка, которую взрослые вознамерились отправить в постель, рассказывала о происшествии у штаба. И не забывала