Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Генерал поручил Кирсанову возглавить запаздывающую роту, которую в штабе уже окрестили трусливой. И тот намеревался вести её в бой. Все его мечты и чаяния, вся его лихость и бахвальство теперь должны были пройти проверку на деле.

Унтер-офицеры взяли под козырёк, стали подниматься и солдатики.

– А ну, братцы, вставайте! Хватит здесь виноград пожирать, ей-богу. В штабе уже засомневались в вашей отваге! Или вы и вправду в штаны надули? А, Гаврилыч? Обделался небось? Ха-ха!

Слышавшие его солдаты стали выпрямляться, возмущенно глядя на новоявленного командира. Они его знать не знали, а он уже честил их в хвост и в гриву. Даже отец Андрей болезненно поморщился.

– Там две роты в бой идут, а вы тут чего, окопались? В бой, в бой! Эй, фельдфебель! Собирай людишек! В атаку пойдем!

Унтер-офицер бросился исполнять приказ Кирсанова, этого человека с напомаженными усами, одетого парадно, с несколькими невесть откуда взявшимися орденами и погонами с бахромой.

– Или чего, братцы? Испужались? Ха-ха!

Поляк явственно услышал разницу между тем, как солдат бранил капитан Шадрин и как обманчиво ласково обращался к ним Кирсанов. Солдаты глядели на первого с такой поистине собачьей преданностью, что на их лицах читалась готовность последовать за ним хоть в преисподнюю, а на Кирсанова, казалось, тут же люто ополчились, ибо за его словами слышались презрение и насмешка.

– Трусливому зайчишке и пенёк волк, слыхали такое? Эх, пехота!

– Разумный воздержан в словах своих и хладнокровен. Не кричи, не подобает так с солдатами, – вступился отец Андрей.

– Ради Бога, батюшка. Будь по-вашему, – согласился Кирсанов после недолгого раздумья. Он знал, какое влияние имеет отец Андрей на солдат. Потом обратился к Крашевскому: – Пан брат, оставайся, пожалуй, здесь за старшего. Вижу двух-трёх зайчишек, которые вряд ли изволят подняться на атаку. Раненым тоже потребна помощь. Ну, бывай, Крашевский!

Он указал на лежачих солдат. Одному из них выбило плечо, у другого оторвало часть пятки, а третий лежал без сознания, весь будто обмотанный колючими виноградными ветками.

– А ну, братцы, грянем! Выходим из садов и открываем огонь! Пуль для басурман не жалеть! Ура! Ура!

Кирсанову нельзя было отказать в смелости. Надо было поднять в атаку упавших духом солдат, и он поднял. На войне ведь что солдатам велят, то им и исполнять надлежит. Велит пришлый офицер подставить живот под саблю, солдат и подставит, во славу Божью. Велит при этом песню исполнять, да улыбаться – стало быть, пойдёшь под пулю весельчаком.

Поручик первым сделал выстрел из своей винтовки, затем ещё один. После этого он вынул офицерскую саблю и, встав в полный рост, пошёл вперёд. И хотя вначале он отвратил от себя сердца солдат, сейчас они не могли не признать его лихости.

Поднялся и Крашевский. Присутствие его бывшего приятеля и его обидные слова, на удивление, не пробудили в поляке ни боевого задора, ни даже пресловутой шляхетской гордости. Ему было плевать. Он встал рядом с отцом Андреем, который держал в руках, будто посох, оштыкованное ружьё.

Солдаты жаждали рукопашного боя, стремились скорее добраться до стен, дабы отомстить неприятелю за своего капитана. От нахлынувших чувств или от собственного грозного «ура» они словно позабыли все разумные команды и ринулись на приступ как попало, издалека палили по защитникам стен, которые изредка показывались между зубцами, зря расходовали боеприпас, кричали и вопили в боевом исступлении, пока не привлекли к себе внимание бухарской артиллерии со второй стены.

Они бежали в огонь, в самое пекло, где снаряды разрывались уже не рядом с ними, а на них самих. На их плечи и в их лица летели теперь не только клочья земли, камни и шальные пули, но и кровавые сгустки, и будто кузнечным мехом обожжённые осколки снарядов, которые рассекали тела, как заточенный топор мясника. На них летели оторванные куски плоти, их товарищей и их собственной.

Каждый глядел только перед собой, и благодарение Богу, если видел там спину соратника, а остальное, всё вокруг, вихрило бурей, пылью и копотью, туманом застилая пространство. Не видно было лежащие повсюду обезображенные трупы, застывшие силуэты павших при контратаке бухарских коней, образовывавших вместе со своими всадниками груды безжизненных тел.

Вокруг царило безумие. В лихой атаке, как оказалось, не было ничего романтичного или красивого, как читывали дворянские дети в новеллах. Воняло мочой и по́том, железистый вкус крови витал в воздухе и заглушал даже запахи пороха и гари. Чувствовался сладковатый привкус жареного мяса, и Крашевский давно смирился с тем, что белая его косоворотка туркестанца была вся заблёвана.

Но рота неумолимо продвигалась вперёд. И хотя под стенами они недосчитались доброй четверти состава, но опасное расстояние, обстреливаемое перекрёстным огнём из навесных бойниц, преодолели.

Взмыли в небеса осадные лестницы.

У шляхтича засосало в животе. Он вдруг с совершенной ясностью понял, отчего раненый капитан не велел стрелять раньше времени. Теперь, для стрельбы почти в упор, эти пули ох как пригодились бы, а вместо этого они были израсходованы на беспорядочный, бестолковый огонь на бегу. Он понял, отчего было велено сохранять тишину и не бросаться на «ура». Ведь пока добежали до стен, успели себя обнаружить, привлечь огонь артиллерии, а заодно растерять весь боевой пыл.

Тут, под стенами, уже никто не кричал «ура». И с какой ясностью Крашевский почувствовал разницу между грубым, как кабацкая шлюха, грязным и небритым капитаном и лощёным Кирсановым, впервые поведшим их в бой и так бестолково загубившим много жизней…

Но самое страшное, поистине способное сломить дух даже самых доблестных, было ещё впереди. От изнеможения и усталости Крашевский перестал чувствовать вовсе. Чувства отупели и всё тело будто покрыло слоновьей коркой.

Несколько лестниц взмыли и опустились на стены, и на какое-то время поляку показалось, что дело окончено. Нет удержу русскому духу. Нет равных в упорстве этим воякам, которые, столько пережив, всё идут и идут вперёд!

Солдаты стали карабкаться по лестницам вверх. И тут внезапно обнаружилось, что высоты пятисаженных лестниц не хватает. Они едва достигали подножия стенных зубцов и не доходили до верха почти на целую сажень. Вина ли это разведчиков, интендантов или плотников, офицеров или самого генерала – кому какое до этого дело, когда на головы льётся раскалённая смола, сыплются пудовые острые камни и брёвна!

И всё же штурмующие лезли наверх.

Метаморфозы, произошедшие в душе Крашевского за последние несколько месяцев, когда он познакомился с Лизой, сблизился с отцом Андреем, и особенно те, что произошли с ним за нынешний день, были для поручика Кирсанова недоступны. В свою очередь, поляк не мог знать того, что ещё с обеда,