Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

войска Аллаяр-парваначи принял роковое решение. Все были свидетелями того, как он обещал эмиру удержать Джизак, пусть даже это будет стоить ему головы. И потому пути обратно, дабы пасть к ногам эмира, у Аллаяра не было. Он решил самолично подорвать погреб с боеприпасом и порохом и заодно прихватить с собой в иной мир десяток неверных, уже праздновавших победу. Страшный взрыв будто поколебал саму основу мироздания, и земля треснула под ногами штурмующих.

Но даже этот подвиг ненадолго охладил пыл русских, которым поистине помогали все шайтаны преисподней. Подобно песчаной буре, толпы неверных продолжали накатывать волна за волной, пока не обезоружили и не перебили всех защитников.

Когда стало ясно, что жертва Аллаяра оказалась напрасной, Искандер-хан, глава отряда наёмников-афганцев, убедил Ахмада-мирахура и Османа-токсабу[71] уйти через калитку самаркандских ворот, дабы сохранить хотя бы часть боеспособного войска. Он говорил, что они смогут пополнить поредевшую армию новыми храбрецами и явиться с ней к эмиру, которому виднее, как распорядиться их жизнями. Тогда доводы наёмника показались Ахмаду вескими, но теперь он с ужасом думал, что согласился отступить не из здравых рассуждений, а из мерзкого малодушия, охватившего их всех после взрыва склада.

Ахмад-мирахур был подавлен. Казалось, только сейчас он осознал своё бессилие. Плечи его опустились, а огненные глаза погасли и из когда-то грозных предвестников бури превратились в подслеповатые очи старика.

– Ты ведь русский, Осман-мирзо[72]. Объясни же мне, как они могли нас одолеть? – недоумевал Ахмад.

Осман попробовал поймать его взгляд, но глаза бахадура смотрели сквозь него. Он понял, что тот не в себе. Будь на месте Ахмада другой человек – да хотя бы этот жалкий наёмник, Искандер-хан, – Осман непременно вспылил бы, и одному Богу ведомо, каким насилием это могло бы обернуться. Никто из троих не доверял двум другим, а Осман с того времени, как они покинули крепость, только и думал, чем оправдаться перед эмиром, как сохранить свою жизнь после поражения.

– Что тут скажешь, почтенный Ахмад… Их было меньше – это правда. И начальник у них – штабная крыса, не в пример храбрецу Аллаяру. Доблестью русские, пожалуй, не превосходят твоих узбеков… Зато они лучше умеют стрелять из пушек.

– Но не ты ли обучал сарбазов эмира обращаться с пушками? Не ты ли натаскивал их воевать против твоих бывших братьев?

– Верно, обучал и натаскивал. Да ведь все они сейчас при его величестве, нашем светоче учёности. Он их никуда от себя не отпускает. А в Джизаке были только минги Аллаяра и твои мангыты.

– Что ты хочешь сказать?

– Твои узбеки отважны в полевых сражениях, хороши во фланговых атаках. Им бы терзать неторопливые обозы, совершать ночные вылазки, отравлять колодцы… и вообще – не давать покоя вражеским тылам. А вы вместо этого посадили их за стены вместе с лошадьми, – Осман хлопнул себя по животу, как по куску пышного теста.

Этот человек умел воевать. До недавнего времени он пользовался полным доверием эмира, поручившего ему обучать его пехоту по примеру христиан. И Осман учил их, искренне стараясь передать им свои знания, ибо меньше всего желал мира с русскими. Он точно знал, что в случае мира первое, чего потребует русское командование, – это безоговорочная выдача пленных, перебежчиков и ренегатов. И тогда он, Васька Сизый из оренбургских казаков, будет непременно вздёрнут на ближайшем от русского лагеря карагаче, как шелудивый пёс.

Осман-токсаба, военачальник эмировой пехоты и советник, ставший после принятия ислама одним из самых доверенных лиц, не желал вновь примеривать на себя старый, продырявленный казачий чекмень. Теперь его душа была связана с Аллахом так же, как раньше принадлежала Христу Спасителю. В каждом городишке от Бухары до Джизака Османа ждала молоденькая жена, а дом его в Самарканде превосходил пышностью и блеском дворцы некоторых бухарских беков. Но после джизакского поражения он мог лишиться всего этого, а заодно и головы.

– Твои всадники храбры, Ахмад-мирахур. Но с христианами нужно воевать по-другому, – задумчиво продолжал Осман. Он не желал обижать стареющего бахадура и наживать себе столь могущественного врага. Перед очами эмира ему понадобится союзник. Или козёл отпущения. – Вот наши друзья-афганцы знают толк в войне с белолицыми сагибами. Правда, Искандер-хан? Вот я никак не возьму в толк, почему именно ты настоял на отступлении, когда за тобой три сотни закалённых воинов с британскими ружьями? Уж ты-то должен был исполнить свой договор, скреплённый печатью царевича, и отстаивать Джизак до победы!

Искандер-хан закинул руки за голову, тем выражая презрение к словам Османа. Он по-прежнему молчал, испытывая терпение своих спутников, с дерзкой улыбкой, обнажившей хищные клыки. Он был младшим в комнате, но своим высоким происхождением мог соперничать с самыми владетельными беками государства, а его боевой отряд из трехсот до зубов вооружённых афганских горцев внушал соратникам уважение.

Ахмад-мирахур решил поддержать бывшего казака.

– Мы вняли твоим советам, Искандер-хан. Ты говорил, что мы, отступив сейчас, впоследствии ещё повоюем. Но как мы сможем это сделать, если эмир лишит нас голов? – буркнул он, а потом снова впал в отчаяние и стал причитать, ни к кому не обращаясь: – Но почему, почему, во имя Аллаха, мы проиграли?! В наших сердцах было жарко, как в вулкане, а глаза метали молнии. Нас было больше, чем бывает цветов по весне, а пушки наши гремели, словно труба Джабраила! Почему, почему кафиры нас выбили из города?

Осман только покачал головой. Он досадовал, что здравые его доводы не убедили бахадура, и даже стал подозревать, что тот окончательно лишился рассудка.

– Потому что Аллах решил одобрить дело неверных, – впервые нарушил молчание Искандер-хан.

Чувства заслуженного воина трогали его ещё меньше, чем страх девицы перед тем, как её возьмут силой.

* * *

Пока вельможи совещались, во дворике дома арык-аксакала, покрытом плотными циновками из камыша, происходила суета. Двое кулов – невольников копошились возле большого казана, в который мог поместиться целый ягнёнок. Они переговаривались между собой на простонародном фарси.

Кул помладше – оголённый по пояс юноша с крепкой грудью, густо покрытой волосами, – наполнял тарелочки лёгкими закусками и ставил на широкий поднос. Он готовился отнести еду в дом и спешил, поскольку хозяин, арык-аксакал, с недовольством поглядывал в сторону кухни. Он всегда кормил своих рабов досыта, так что у тех не было повода на него обижаться. Но сегодня они решились на небольшое своеволие.

Кул-пловчи зачерпнул широким капкуром[73] риса с самого дна казана, где перемешанная, уже готовая еда пропитывалась курдючным салом, – и высыпал в простую глиняную миску, явно не предназначенную для подачи высоким гостям.

– Слишком жирно, – сказал молодой. – Добавь-ка немного рассыпчатого риса сверху. Аллах, как вкусно пахнет!

Пловчи принял похвалу с улыбкой, но тут же обрушил