Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Ахмада-бахадура развернули свои байдаки с изображением тамг[77] мангытских родов на зелёных и синих полотнищах. Лошади их были напоены, а желудки полны. Их военачальник грузно запрыгнул в седло. Вместо атласного халата-туна с золотым полумесяцем на спине вроде того, что красовался на плечах Османа-токсабы, и бархатного бешмета с расшитыми жемчугом галунами, какой носил Искандер-хан, грудь бахадура прикрывала лишь толстая суконная безрукавка. Вместо чалмы на голове возвышался овечий тельпек.

Вид выступающих из кишлака узбеков говорил о том, что они не собираются ехать в Самарканд вымаливать прощения. Бахадур горячил своего аргамака, заставляя грызть удила, а тот, как будто бы нервно, но на самом деле игриво, даже жеманно пританцовывал, выписывал круги и красовался на месте.

– Мы решили не доставлять огорчения нашему повелителю. Мы пойдём в горы и будем воевать с неверными, пока нас не постигнет участь славного Аллаяра или пока эмир не призовёт нас к своему стремени. Храбрым отступать стыдно. По наущению дьявола мы оставили Джизак. Но теперь мы исправим свою ошибку.

«Хитёр старик!» – подумал Осман.

Хоть бахадур со своими узбеками и подвергнется всяческим лишениям в горах, а вероятней всего будет схвачен в плен казачьим разъездом, всё же так он убережёт свою жизнь, не поднося её эмиру на блюдечке… Хитёр и умён!

Дальше Ахмад обратился к жителям кишлака:

– Поистине мир идет к своему концу! Когда неверные нагрянут – все пойдёт наперекосяк и настанет конец всему живому! Голубь решит воспарить выше сокола, мышь станет пожирать кота, а жалкий кул возомнит себя халифом. Молитесь же – и может быть, вам посчастливится стать мучениками и попасть в рай, когда придут кафиры…

Осман по-прежнему не мог отделаться от мысли, что старик утратил разум. И всё же, несмотря на глупые речи, его поступок казался правильным. Сам Осман не мог последовать примеру бахадура, ибо вся сила его и вся власть зависели от одного человека – эмира, и единственным, чего он желал, было найти способ получить прощение за бегство из Джизака.

Узбеки ускакали.

Осман оглядел потупившихся мужчин с нелепыми топорами в руках. Когда-то и он был таким же. Обычным крестьянином. В это время года мать занималась солением огурцов и капусты. Иногда делала ягодное варенье на зиму. А Васька с отцом, заготовив сена и надёжно уложив его в сарае, чинили инструмент, точили вот такие же топоры и косы – разве что иные по виду. Праздновали. Выпадет на Покров снег – стало быть, зима будет лютой, а девка молоденькая – жениха найдёт. Так говорили…

– Лучше спрячьте топоры и ведите себя смирно, а не то русские сожгут селение. Занимайтесь обычными делами, убирайте урожай, – сказал Осман жителям кишлака и тихо добавил по-русски: – Русский солдат хлебороба не обидит.

Он резко дёрнул удила и, повернувшись спиной к Тамерлановым воротам, отдал приказ уходить в Самарканд.

Искандер-хану было наплевать на жителей бухарского кишлака. Во главе своих афганцев и небольшого обоза, который они умудрились вывезти из Джизака, он последовал за Османом.

* * *

В утреннем небе устало повисла стареющая луна, будто полумесяц лежал на лопатках.

– Ну что ты теперь скажешь, хазрет? – невесело улыбнулся арык-аксакал. – Сдохнем с голоду, если раньше нас не растерзают неверные. К добру было предзнаменование или нет? Эх…

– К добру, к добру, аксакал, – ответил мулла. – Аллах лучше знает.

* * *

Холодно. Тело бьёт озноб. Сотрясает до основания. Тысяча морозных иголок протыкает кожу и мясо. И всё равно лоб, спину и грудь сплошь обволакивает пот.

Рёбер как будто бы и нет. Тело не чувствуется от шеи до пояса. Зато всё лицо болит так, как будто вот-вот взорвётся. Вот и губы загноились. Лучше бы их отрезали вовсе. Каждое движение отдаёт режущей болью.

В узких щёлочках глаз вспышками мелькают окрестные виды. Нос иногда вдыхает дивный воздух, свежий, дурманящий.

Тряска – не то от озноба, не то от езды – доходит до своей кульминации: кажется, что сейчас всё тело выкрутят, как постиранную тряпку, – и настанет конец. Каждое невольное движение оборачивается судорогой, а беспрестанный лай и скулёж каких-то шавок пугает настолько, что хочется провалиться в сон.

Внезапно учуяв резкий смрад, он чихнул – и тут же потерял сознание.

* * *

Вспышки стали ярче. И длиннее. Щёлочки глаз как будто расширились. Уши стали различать что-то. Пока смутно, ну и ладно, потому что звуки резкие, отрывистые. Неприятные, как всё вокруг. Кроме вида.

Вид был поистине потрясающий. От него захватывало дух, трудно было дышать. Вспышки всё продолжались.

Потом были видения и сны. Знакомое лицо старика. Строго сдвинутые брови, надутые губы. Жёсткая щетина и грубые, мозолистые руки. Внешность его не соответствовала действиям. Как будто медведь пришёл в дом и стал хозяйничать, стряпать, петь, рассказывать сказки. Так не бывает, но жуткого вида старик неотступно сидел рядом, покачиваясь, гладил его по голове и рассказывал сказки.

Он засыпал от впечатлений и проваливался в другой мир. И там было страшно, ибо это был кошмар. А дедушки с его мозолистой рукой рядом не было. Как Всевышний, он вещал что-то с небес, как будто рассказывая, чему быть. А были там головы, которые венчали острия пик, окровавленные холщовые мешки, из которых, будто грибы, вываливались уши и носы.

Он просыпался.

И видел возле себя кудахчущую толстую нянюшку с глуповатым лицом, тёплое пламя и над камином – дедушкину секиру.

– Проснулись, пан! Вот как хорошо! И пропотели, Иисус-Мария! А ну-ка, давайте бульончика, бульончика!

И ему становилось хорошо.

* * *

Нянюшкин бульон оказался мутной водой, которую в него влили на очередном привале, когда тело перестала сотрясать дорожная качка.

Блеяли овцы, и слышалось мычание коровы, почему-то показавшееся столь родным, что в груди потеплело. Вокруг смеялись какие-то люди. По смеху было понятно, что они не литовские крестьяне, а какие-то иноземцы.

Ночью кто-то зашептал под ухом, больно хлопнул по опухшей щеке. Прямо под носом ощущалась вонь чьего-то пота. И даже запах этот, очевидно, принадлежал инородцу.

Схватили за волосы, задрали голову. Он подумал, что его снова будут бить, и застонал. Но вместо удара ему затолкали что-то в рот. Иссушенное горло болезненно, нехотя заработало, проталкивая вниз кусочки чего-то съестного. Чего-то приятного и сочного. Желудок от удивления забурлил, моля о добавке. И добавка последовала. Блаженство растеклось по телу, и от удовольствия захотелось петь. Но получалось какое-то невнятное хрюканье.

Перед глазами, как начало нового кошмара, мелькнула чёрная морда. Сейчас отнимут, понял он, и больше не дадут. Это черти. Демоны-искусители. Затягивают его в пекло ада.

Он зажмурился. И постарался провалиться в сон, в старое поместье, в потрепанную временем, обветшалую башню замка. Он провёл там не одно лето, гостя у дедушки, и это были лучшие месяцы детства. Над покосившимися массивными