Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Всем было известно, как Сеид Музаффар велел выколоть глаза своему сокольничему, кушбеги Амиру-ходже, и живьём содрать с него кожу на бухарском регистане. В начале лета кушбеги оставил христианам крепость Ура-тюбе после того, как они заняли кокандский Ходжент, а сам бежал в Бухару. Поговаривали, будто ради спасения своей жизни он переоделся в женское платье и переждал в гареме, пока кафиры не насытились кровью, а после ускакал верхом на осле. Даже то, что он был зятем эмира, не уберегло его от жестокой расправы за трусость.

Искандер-хан продолжал улыбаться, и это наконец вывело Османа из терпения.

– Чему ты так радуешься, хан, не пойму! Как будто ты поверг войско неверных в прах, а теперь идёшь доложить об этом средоточию благодетели!

– Тень легла на нас, когда мы согласились с твоими речами. Уж лучше бы мы захлебнулись кровью там, в Джизаке, и сделались бы шахидами рядом с Аллаяром, – снова вступил в разговор Ахмад-мирахур. Он винил себя, винил Искандер-хана и даже на Османа глядел как на виновного в своём слабодушии.

Искандер-хан отбросил кончик чалмы с плеча.

– Ты отважен в прошлом, мирахур.

Хан изъяснялся на причудливой смеси пушту и фарси. Это мало кому резало слух, ибо говорил он редко.

Но Ахмад-мирахур понял его. Афганец направил острие своих скупых слов прямо в его душу, повергнутую в уныние. Вчера, а не теперь нужно было быть отважным – и взорваться вместе с Аллаяром. Ахмад был человеком, которому в жизни выпало немало испытаний. Но такая лютая и славная гибель, какую принял Аллаяр, внушала ему искренний трепет.

– Поистине это был поступок, достойный льва Божьего, хазрета Али. Теперь Аллаяр встретится с ним в небесных садах.

– Аминь, мирахур. Думаю, мы все с ним скоро встретимся. Ровно в тот час, когда окажемся в Самарканде, где пребывает светоч милосердия, – сказал Осман.

На этого старика надежды нет, думал он. Ему не страшна смерть ни от рук эмирова палача, ни от самого дьявола. Он сошёл с ума.

– А ты совсем спокоен, хан. Может быть, ты вынашиваешь какие-то тайные замыслы? Почему ты не трепещешь перед скорой встречей с падишахом? Или тебе есть что предъявить повелителю, дабы он тебя помиловал?

– Свершится то, что предопределено.

«Видно, этот наёмник и правда считает себя незаменимым, раз не выказывает никакого беспокойства. Или просто хорохорится, думает, что высокое происхождение убережёт его. Паршивый пёс!» – думал Осман.

Сейчас, когда жизнь его висела на волоске, он не желал открытой вражды с афганцем, ибо знал, что прямое оскорбление непременно закончится пролитием крови. И неизвестно ещё, чьей крови. Ходили слухи, будто горцы-пуштуны никогда не оставляют долги неоплаченными, а уж этот хищник ханских кровей непременно будет мстить за любое неосторожное слово. За неловкую шутку он может отрезать язык, за случайный жест в его сторону – отсечёт руку.

Осман был опытным царедворцем и привык держать свои мысли при себе. Другое дело будет в Самарканде. Уж там он сумеет сбить спесь с этого наёмника – либо полностью возложит вину за поражение на него, и тогда пусть хоть все горцы спустятся со своих вершин ради столь любимой ими мести, это не убережёт царевича от гнева эмира.

– Да, мы сумели вывезти из Джизака часть казны. Но главное, мы сохранили наши бунчуки, а большое знамя парваначи не досталось русским. Разве этого недостаточно, чтобы падишах простил нас? – размышлял вслух Осман. – Ты прав, Искандер-хан. И мы были правы, когда последовали твоему совету. Но послушайте меня! Думаю, мы правильно сделаем, если будем меньше утомлять слух нашего господина, рассказывая о геройской гибели Аллаяра. Зачем лить мёд о храбрости мученика в его уши и одновременно раздражать его взгляд лицами тех, кто отступил?

Эта спасительная мысль, как только была высказана в ходе размышлений, так понравилась самому Осману, что он обнажил в улыбке крупные зубы.

– Мы должны убедить падишаха в том, что жизни мы сохранили только ради того, чтобы продолжить борьбу! – Глаза его сверкнули.

Даже забывшийся Ахмад-мирахур был восхищён порывом соратника. Он слышал всё сказанное, и, конечно, его отважному сердцу было противно от предложения не выпячивать подвиг Аллаяра перед эмиром. Ему опостылели дворцовые интриги, тайные сношения и заговоры, достойные лишь баб да скопцов. Он понял, отчего сам так не желал представать пред очами эмира. Не от трусости, нет! Этого чувства он не ведал даже вчера, когда согласился отступить в боевом порядке, дабы сохранить жизни своим славным узбекам.

Ведь если его казнят, то кто сумеет соединить в одном кулаке всех мангытов? Только у него, Ахмада-бахадура, достанет влияния, чтобы не только собрать их в единый кулак, но и уберечь от взаимных склок между многочисленными родами воинственного племени. У эмира Музаффара слишком много дел, чтобы заниматься разбором ссор среди мангытов. Ведь ему подчинены сотни племён, и десятки народов ходят под тенью от его царственной длани. А теперь, когда христиане вот-вот ворвутся в благодатную долину Зеравшана – самую печень государства – не время для взаимных обид и расправ. Ахмад-бахадур решил ещё послужить своему государю.

– Сам того не ведая, ты указал мне путь, Осман-токсаба, и я восхищаюсь твоим разумом, – изрёк он и замолк.

Осман лишь убедился в том, что старик сбрендил.

В любом случае оставалось ехать в Самарканд, ибо если Осман не поспешит, то всякие святоши и миролюбцы могут убедить эмира заключить мир. Этот страх был в нём даже сильнее, чем боязнь казни.

Наутро джизакский отряд выступал из кишлака.

Несколько молодых мужчин собрались у дома арык-аксакала. За кушаками у них торчали рукояти кухонных ножей, а в руках были косы и топоры, предназначенные для колки дров. Несмотря на столь жалкое вооружение, вид у них был боевитый, а на лицах лежала печать решимости. Старший из них попросил Османа взять их собой, чтобы они могли воевать с христианами в рядах бухарского войска.

Осман ответил:

– Пророк Иса! Посмотрите на этих ослов, которые хотят уподобиться крылатым коням! Зачем нам брать на себя заботы о ваших прожорливых желудках, когда настоящим воинам нечего есть?

Ранним утром его люди отогнали за околицу сельское стадо. Жители кишлака ещё не осознали, что зимой их ждёт голод. Люди Османа-токсабы всю ночь рассказывали им истории о зверствах кафиров, об их кровожадности и хитрости. Говорили, будто их полчища вот-вот хлынут в Тамерлановы ворота и заполонят всю долину Зеравшана, пока не достигнут самой Бухары. Их сорок тысяч – тьма – рассказывали сельчанам, и скоро мусульман ожидает незавидная участь. Посему не стоит роптать, но следует вооружиться терпением и положиться на милость Всевышнего…

Так они пытались оправдать своё отступление, когда на них глядели детские глаза, а из кухонь слышались всхлипы женщин.

Узбеки