Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

поляк, прежде чем у него пресеклось дыхание. Затем в глазах вспыхнула россыпь звёзд, и через мгновение он обнаружил себя вновь стоящим на земле по-собачьи. Появилась слюна. Ещё минуту назад он был бы этому рад. Она струйкой вытекала изо рта вместе с кровью.

Стражник, у которого на лице красовались крупные оспины, а глаза глядели куда угодно, только не прямо, схватил Крашевского за воротник и красноречиво приложил клинок кинжала к его уху.

– А что, Бабак, разве хан запрещал нам отрезать ему уши? Зачем ему уши? – с упоением объяснял он свои действия.

Крашевский едва не завизжал от бессилия, но тут послышался новый голос.

– Эй, Косоглазый! Где ваш кафир? – кричали тревожно.

– Погоди немного, тарзи. Чего кричишь? Не видишь, ослик пьёт водичку. А ежели хочешь присоединиться, занимай очередь!

Косоглазый с Бабаком рассмеялись. Но прибежавшему было не до шуток.

– Аллах, похоже, разгневался на нас! Выручайте! Наш кафир решил раньше отведённого срока отправиться в огонь.

– И чего ты от нас хочешь? Чтобы мы его омыли и выкопали могилу? – задумался Бабак. – Или у кафиров принято сожжение, как у нечестивых бенгальцев?

– Я же говорю, мне не до шуток. Мы отвечаем перед ханом, вы же знаете. У нашего горячка, он весь белый, хотя мы прижгли его рану.

– Твоя правда, тарзи. Нам попались какие-то хлипкие кафиры. Едва тронешь – сразу краснеют, как девицы. – Косоглазый облизнулся, бросив безумный взгляд на Крашевского.

– Он что-то кричит, зовёт кого-то. Воду, что мы даём, выплёвывает. Ну, поможете? Дайте мне вашего неверного – может, он сумеет разобрать, что нашему надо…

– Мне нравится твоя винтовка, тарзи. Многозарядная? – спросил Бабак.

Мужчина из племени тарзи улыбнулся, но покачал головой.

– Я отнял её у знатного фаранга, – ответил он, имея в виду англичанина, как презрительно именовали их афганцы. – Слишком дорогая… – Но быстро сообразил, что просителем является он, и добавил: – Другой у меня нет, и без неё я не смогу воевать. Хан выгонит меня из отряда.

– Тогда возьми мой джезайль, – охотно предложил Бабак и стянул со спины длинноствольное ружье ручной работы. – В нём есть нарезы, не переживай. Мне не повезло так, как тебе, и я отобрал ружье у какого-то жалкого солдата. Но замок на нём оказался вполне пригодным, так что я поручил оружейнику врезать его в джезайль. Гляди! Бьёт дальше любого оружия кафиров. Кроме пушек, конечно.

Тарзи оценил джезайль. Это действительно оказалось улучшенное, к тому же оформленное с претензией на изящество оружие: с узорным вырезом на прикладе. Что ж, решил он, с таким ружьем, пожалуй, можно добыть себе новую винтовку. Или даже офицерский револьвер.

Афганцы обменялись оружием, и Крашевского тут же подняли с земли, отряхнули, а Косоглазый даже пригладил ему волосы. Для порядка Бабак дал Яну понюхать кончик своего кинжала и едва не срезал волоски, торчавшие у поляка из носа.

После этого Яна отвели немного в сторону, где стояла похожая арба, только укрытая ветками наподобие лесного шалаша.

* * *

– Матерь Божья, Кирсанов! – Крашевский рухнул на колени перед распростертым поручиком.

У того вокруг дыры на рубашке бурело пятно. Под ним угадывался кратер прижжённой раны.

Хлопнула болью макушка, как будто напоминая ему о произошедшем. Он вспомнил наконечник пики, торчавший из бока Кирсанова, вспомнил удар по голове… Как давно это было? Значит, они с Иваном в руках воинов эмира…

Но тогда почему они всё ещё живы? Почему им не отрубили головы, чтобы получить от эмира награду? Или живые они стоят дороже? Крашевский напрягал мозг, превозмогая боль, и одновременно пытался привести Кирсанова в чувство. Лицо у поручика горело.

Ян вспомнил отца Андрея, солдат на штурмовых лестницах. Неужели они были отброшены, неужели потерпели поражение? Господи помилуй…

Страх овладел им внезапно и необоримо, как будто его окатили ледяной водой. Руки затряслись, из глаз едва не хлынули слёзы. Осознавая, какой жалкий имеет вид, поляк всё же нашёл в себе силы поднять глаза на стражников. Он готов был молить о пощаде… Просить сжалиться… Отпустить…

Но Кирсанов не смог бы уйти, даже если бы эти бородачи поверили их честному слову и согласились на выкуп.

Они глядели на Яна без злости, даже вопросительно, как будто ждали от него приказаний. Но он уже понял, как ошибочны могут быть его заключения о состоянии умов этих странных людей и как обманчивы могут быть их улыбки. Это были люди из другого мира.

Крашевскому было слишком страшно. И тут его придавило воспоминание о недавнем: как он лакал воду из лужи, как его согнули пополам незаметным ударом и как он хотел разрыдаться, лишь бы этот косой убрал кинжал от его ушей.

– Дайте воды, – попросил он смиренно, поясняя свои слова жестами.

Афганцы закопошились, поставили перед ним кожаный сосуд, принесли ведёрко, а один даже подал дорогую фляжку, обтянутую телячьей кожей с тиснением. Оно изображало льва. Английского, сразу понял Крашевский и вытер лицо ладонью, отгоняя мысли о судьбе прежнего хозяина фляжки.

Такого случая могло больше не представиться, поэтому он схватил флягу и сам сделал несколько глотков. Потом залил остаток Кирсанову в рот и вернул её удивлённому стражнику пустой. Затем напился воды из ведра, умыл лицо. Найдя более или менее чистый кусок ткани на своей рубашке, он оторвал его. Смоченной тряпицей вытер лицо поручика, выжал воды на его грудь и омыл вокруг раны.

Снова воспоминание-вспышка. Лиза… Не так ли она помогала персидскому рабу? Её нежные и обманчиво хрупкие ручки водили по лбу темнокожего перса, а когда кулачок водворился на груди, выжимая прохладную воду из полотенца, поляк готов был сам рухнуть без чувств, лишь бы оказаться на месте вшивого невольника.

И вот он оказался на его месте. Только Лизы рядом не было. И слава Богу.

Крашевский осмелел, поскольку стражники не противодействовали.

– Ещё! – Он указал на флягу, а потом на рану. – Чистить надо.

«Спирт и молитва, иного врачевания не ведаю…» – так, кажется, говаривал отец Андрей. Воспоминания о нём успокаивали Крашевского. Неопрятная борода и кривые зубы батюшки, вечная спешка и стремление помочь всем вокруг хотя бы добрым словом или даже взмахом кулака перед носом… Сердце поляка обволокло теплом.

А короткая, пропорхнувшая мысль о Лизе его и вовсе воодушевила. Он припрятал эту мысль подальше в чертоги разума, желая сберечь, оградить от окружавшей его грязи, от требовательных, наглых взоров и лживых улыбок. Но позже, когда останется один, он эти фантазии возродит и сможет придать им любую форму, вызвать образ Лизы в уме. Этот замысел настолько понравился поляку, что он почувствовал безудержную волю к жизни – хотя бы до ночи, когда он сможет предаться сладостным воспоминаниям и ещё более сладостным грёзам.

– Господи Иисусе Христе, не остави нас в греховнем плену, да не будем в радость врагом нашим