Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

вероятно, лицезреть её имеет счастье какой-нибудь вонючий раб… А может, и удачливый солдатик, которого вывезли в тыл после Джизакской бойни. Может даже тот, что бежал рядом с ним.

Тут совсем неподалёку грохнул удар в барабан. Караульные что-то рявкнули и, убедившись, что Крашевский едва не обезумел от испуга, прошли мимо, перешучиваясь, смеясь над бессонницей пленного.

Когда они отдалились, Крашевский бережно спрятал фотокарточку в карман.

«Псы безродные», – скривился он и, как будто в отместку, стал тщательно готовиться ко сну. Вытянул ноги, заставил себя зевнуть, но мысли отгоняли сон. Некоторое время он старательно закрывал глаза и ворочался с боку на бок, но потом плюнул, прекратил это насилие над собой и уставился в темноту.

И вдруг увидел приближающийся силуэт.

Человек шёл тихо, и поляк понял: это по его душу. А когда в изменчивой полутьме под навесом выросла фигура, то он не поверил своим глазам.

Перед ним стоял бухарский купец.

– Ассалям алейкум, Яхья! – приветствовал его Ибрагим кивком и тут же повернулся в сторону стражника.

Тот уже сладко спал с приоткрытым ртом и иногда жмурился, с напряжением и оттяжкой портя воздух.

– Ибрагим! Ты! – едва не вскрикнул Крашевский, но сарт заткнул уши, показывая, что кричать не стоило. – Здравствуй, здравствуй! Иисус-Мария, откуда ты здесь?

Ибрагим не изменился за те несколько месяцев, что они не виделись. Казалось только, живот его стал солиднее, а манеры – напористее. Ведь он теперь находился у себя на родине и не должен был ни перед кем сгибаться в три погибели, как наивно полагал Крашевский.

Ибрагим подошёл к лежащему Кирсанову и присел перед ним на корточки. Потом прикрыл нос платком и тяжело вздохнул.

– Где же мне ещё быть, мой друг? Да, торговля совсем остановилась, и я почти склонил голову на лоно безнадёжности. Теперь, милостью Аллаха, я прибыл сюда, в жемчужину мира – Самарканд, ибо здесь расположился наш царственный повелитель. А где наш благородный эмир, там и благодать, – улыбнулся Ибрагим.

Ян готов был обнять сарта, столь близким тот показался ему в этом страшном месте. И даже замашки пронырливого купца не отталкивали его более. А русская речь, приправленная упоминаниями Аллаха, и вовсе показалась ему почти родной.

– Значит, мы возле Самарканда?

– Да, до города не больше одного фарсаха[81] пути.

– Скажи, Ибрагим, сумеешь ли ты разыскать доктора? Моему другу очень худо.

– Худо? – искренне встревожился Ибрагим.

– Да. Сегодня ему несколько полегчало, но всё же…

– Значит, он выживет?

– Выживет, я уверен. Но могут быть осложнения…

– Аллах милостив, – успокоился Ибрагим. – Вижу, вы попали в большую беду. Хотя и говорят, что пленение врагом – причина благословенной кончины, я тебе этого не желаю, мой друг. Вам не повезло угодить в плен к страшным людям. Это афганцы-наёмники.

– Так что же… это не твои соотечественники? – смутные подозрения Крашевского оправдывались, причём самым ужасным образом. Он уже ломал голову над тем, отчего ему всё ещё не отрезали уши, и эта неопределённость радовала днём, но ещё больше устрашало ночами.

– Нет, мой друг. Мне придётся сбросить покрывало беспечности с твоих глаз, уж прости. Это люди Искандер-хана, гератского наследника. Три года назад его благородный родич, ныне покойный афганский эмир Дост Мухаммад, выбил его племя из Герата, и с тех пор этот мятежный наследник скитался по свету со своими головорезами, пока не нашёл пристанище у трона нашего царственного эмира. Возлюбленный раб Аллаха, наш падишах, приютил его и возвысил, назначил жалование его людям и послал их воевать против неверных.

Поляк слушал с большим вниманием, и сердце его сжималось от предчувствия беды.

– Вы двое, – купец указал сперва на Яна, потом на спящего Кирсанова, – являетесь его законной добычей.

– Что же нас ждёт, Ибрагим?

– Казнь, – вздохнул сарт. – В Ташкенте ты говорил мне о жестокости подданных эмира… Но поверь мне, эта жестокость покажется вам ласками гурий по сравнению с тем, что сделает Искандер-хан.

– Что же это за человек!

– Порождение нечистого. Даже самому лютому врагу я бы не пожелал оказаться в его когтях. Тем, кому не повезло попасть к Искандер-хану, боюсь, будут молить Аллаха, чтобы тот поскорее забрал их к себе. Беднягам придётся вложить ногу в стремя злосчастья и уповать на Аллаха, потому что их ждёт печальная участь рабов. И это не те рабы, которых ты видел в Ташкенте. Те персы хоть и еретики, но всё же чтят Пророка, мир ему и благословение. Но вы христиане, и случись вам попасть в рабство – обратного пути уже не будет. Искандер-хан увезёт вас в горные кишлаки, куда даже орлам тяжело подниматься, и никакие генералы не доберутся туда, никакие огнемечущие пушки не достигнут тех поднебесных высот. Говорят, он отсекает пленным ступни, вырывает языки и ломает пальцы, чтобы никто из них даже не помышлял о бегстве.

– Иисус-Мария… – ужаснулся Крашевский. – Он обратит нас в рабство, потому что мы крещёные?

– Жизнь всех людей подобна дороге, мой друг. Но ваша дорога, похоже, будет усеяна камнями и ямами…

Ибрагим выглядел расстроенным и сочувственно похлопал поляка по коленке.

Крашевский поверил ему. За те полтора дня, что был в сознании, он успел оценить силы пленившего их отряда. Там было не меньше трёхсот вооружённых воинов, каждый с конем, хотя и предпочитал передвигаться пешим, чтобы сберечь их копыта. На арбах они везли две пушки, которые, видимо, успели снять со стен Джизака. Мало кто заботится о таком, когда приходит время улепетывать. Но бегство афганцев скорее походило на дисциплинированное отступление. Эти люди пренебрегали удобствами, не пили и не пели по вечерам, пять раз в день молились, каждый день умывались и, несмотря на трудности горного перехода, выглядели опрятно и чисто. Их хмурые лица с глубоко посаженными глазами не вызывали никакого желания с ними ссориться, а то, что стражник Яна уснул, говорило скорее о его самоуверенности, нежели о беззаботности.

До этого времени у Крашевского не было и мысли о побеге, но теперь он глядел на Ибрагима умоляюще.

– Ты сумеешь нам помочь, Ибрагим-мурза?

Ибрагим покачал головой. Видно было, что он переживает, лицо его выдавало задумчивость и печаль.

– Видишь ли ты меня в числе своих доброжелателей, Яхья?

– У меня нет причин считать тебя своим недругом.

– Я был бы подлецом, если бы пренебрёг возможностью тебя отблагодарить. Ибо ты был единственным, кто заступился за меня перед начальником в Ташкенте. И хотя он отобрал весь мой товар, но обещал не отдавать его в пользу этих ташкентцев-предателей! И главное, он выдал мне пропуск и жалкую горстку монет, чтобы я сумел добраться до благородной Бухары. Поэтому я перед тобой в долгу. Но примешь ли ты оплату этого долга? Я знаю, ты человек благородных кровей и моя благодарность может показаться тебе недостойной. Ведь мы с тобой принадлежим к разным