Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

и помочь соседям в жатве, отведать густой овсянки с салом после Дожинок, обрядиться в медведя на коляду и пугать деток, а потом распевать с парнями и девками: «Коляд, коляд, колядница, добра с мёдом паляница…»

В Бухаре он был одним из самых могущественных людей, но и одним из самых несвободных. Осман был рабом эмира – и рабом своих страстей. Все желания, все несбыточные грёзы, которые снились ему в юношестве на сеновале, здесь воплотились в быль. Но за это он продал свою бессмертную душу. И уже теперь, при жизни, быстро насытившись сиюминутными удовольствиями и потушив горячку тщеславия, он впал в сомнения и тоску. Душа его терзалась и находила успокоение в жестокости и новых необузданных проявлениях его тёмной натуры. Но иногда, будто дымок из потухающего костра, в нем вспыхивала благодать, и он вспоминал о Боге.

И сейчас, когда на регистане происходила казнь, он хотел быть одним из тех, что болтались в петлях. Но не мог. И, как и прежде, каждый день был для него все равно что последний.

– Слушай, что мне рассказал один остроумный улем. Однажды мулла проповедовал афганцам и рассказывал им о садах рая. И один вождь спросил муллу: там есть разбой и грабёж? Мулла ответил, что не может такого быть в раю. Тогда афганец воскликнул: для меня такой рай всё равно что ад! – Осман расхохотался и, к своему удивлению, обнаружил, что Искандер-хан смеётся вместе с ним. Так смеётся, как Нечистый ловец, поймавший душу бывшего праведника в свои силки. – Но вот что, хан. Отправляйся со своими людьми в Нурату. Встанете там на постой. Здесь я не могу кормить твоих голодранцев, а не то они обожрут пол-Самарканда. Тамошнему беку я написал, он будет выдавать вам жалованье, и вы станете частью его гарнизона. Теперь каждая крепость должна давать отпор русским. Такова воля падишаха.

– Души даны людям только на хранение. Разве от своей судьбы убежишь? – молвил Искандер-хан и удалился.

* * *

Наёмники шли на северо-запад, все дальше отдаляясь от Тамерлановых ворот, где теперь проходила фактическая граница с христианами. Нурата была небольшой ветхой крепостью, раз в десять меньше Джизака, у самой оконечности Нуратинского хребта. От его подножия простиралась бездна раскаленных докрасна песков. Твердыня уходила корнями в древний курган, под которым покоился неизвестный герой.

Речки в городе не было, однако воды было предостаточно: она поступала из системы подземных источников, которую жители прикрепостных кишлаков почитали святыми. Полководцы Искандера Зулькарнайна знали, где ставить свои крепости, а именно на остатках тех стародавних стен и стояли нынешние – из смеси обожженной глины, пучков соломы и горного камня. Жители окрестных кишлаков слыхали, что во времена Искандера Аллах уронил небесный камень неподалёку от крепости и проявил к людям этих мест особое благоволение, поскольку камень этот пробил скалы, явив их взорам источник, полный священной и целебной воды.

В крепости была мунша – баня, небольшой регистан, где по третьим дням ставили свои лавки местные купцы, менялы и ремесленники, за которыми следил базар-баши, и две небольшие мечети, выстроенные возле мазаров святых старцев. Повсюду торчали уже отплодоносившие, безлиственные ветки джиды, айвы и даже миндаля, а в кишлаках в тёплое время промышляли выращиванием табака и мака. Теперь все урожаи были собраны и склады жителей ломились от припасов.

Места в крепости было много, поскольку гарнизон составляли всего две сотни сарбазов местного бека. Но он не пустил прибывший отряд внутрь, сославшись на нехватку домов. Только Искандер-хану и самым приближённым его людям было предложено место в довольно богатом доме, снаружи украшенном лепкой из извести. Заместо стекла на окнах светилась бумага, но её обещали заменить на бычьи пузыри или вовсе заделать, так как приближались холода.

Остальные расположились в кишлаке неподалёку, на сеновалах, в амбарах, на конюшнях и в курятниках при домах местных жителей.

Бабаку и Косоглазому, настоящее имя которого было окутано тайной даже для него самого, повезло больше остальных. Благодаря тому, что Бабак был десятником, а также тому, что они храбро проявили себя при обороне Джизака, им было велено разместиться при доме зажиточного дехканина, владевшего виноградником. Они расположились на постой в его сушильне – самом высоком строении кишлака. На втором и третьем ярусе этой причудливой постройки сушили светлый и тёмный виноград, а также абрикосы и сливы, которые дехканин покупал на зиму. Теперь высушенные плоды были собраны и спрятаны в погреба, а в строении раскинули свои постели неприхотливые афганцы.

– Будь проклят этот жалкий кишлак и нуратинский бек! Прошло уже три дня с тех пор, как мы прибыли, а он всё ещё не заплатил нашего жалования. Я слышал, что наш хан уже продал что-то из своего личного имущества местным торгашам, чтобы у наших коней был клевер. О соломе и ячмене и мечтать не приходится. Что уж говорить о наших обездоленных желудках. У этих дехкан склады набиты припасами, а мы вынуждены покупать нут и кукурузу по высоким ценам! – который раз за три дня возмущался Бабак.

– Не пойму, зачем они испытывают наше терпение? Ведь то, что они нам продают за монеты, мы бы могли взять и даром, – поддержал его Косоглазый.

– Хан не велел обижать людей. Во всяком случае, пока. А ты что думаешь, кафир?

Крашевский дожёвывал жареную крупу, смешанную с какими-то хрустящими кореньями.

– Пёсья еда, – согласился и он, не прекращая трапезы, хотя совсем не понимал сказанного.

– Вот! Даже кафиру всё это не по нраву, – обрадовался Бабак, как будто научил собаку говорить.

Светловолосый пленный нравился ему всё больше по мере того, как борода на его лице приобретала форму топорища, а усы наполнялись пышностью и закручивались волнами. Это напоминало ему отца Искандер-хана Ахмада, который погиб в Герате немногим раньше, чем его дядя Дост Мухаммад овладел городом. Бабак был с ним всю жизнь, а теперь служил при его сыне.

Но Косоглазый не поддерживал этого дружелюбия.

– Мы ещё должны кормить этого грязного кафира! Даже псы и те разбегаются, когда он идёт по кишлаку. Тьфу!

Крашевский вскинул не то испуганный, не то неприязненный взор на Косоглазого. Ему не требовалось знать язык, чтобы понимать, кто ему враг. Если добродушный Бабак вызывал в нём чувство благодарности, то этот урод с оспинами и глазами, глядящими куда-то в разные дали, явно не стремился уживаться.

Поляк, продолжая жевать, оскалился, как загнанный зверь. Но был он раненым хищником или запуганной дичью, он и сам бы затруднился ответить. А вот Косоглазый прошлым вечером убедился, что клыки у этого зверя ещё не обломаны.

Ему оставалось только чесать макушку, когда он обнаружил, что заместо светловолосого пленного люди купца, которого послал Осман-токсаба, увезли