Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Рядом безучастно стоял гератский наследник, Искандер-хан из рода Баракзаев. Жёсткое лицо его не отражало никаких чувств. Проходя мимо Османа, он слегка покачал головой и пальцем указал на свои глаза, а потом на глаза токсаба, будто желал его в чём-то упрекнуть. Осман нахмурился. Потом отрицательно покачал головой и демонстративно сжал рукоять своей шашки, тем показав, что упрёка он не принимает.

Ахмад-мирахур выглядел как в прежние времена, и многие узнали в нем того бахадура, что повергал в тоску и скорбь всех врагов Бухары.

– Он бахадур, и помощник ему Аллах! – восхищённо шептали придворные.

На помост вывели двоих мужчин. Лица их были синими от кровоподтёков, шаровары разодраны. Они стояли босые, с оголёнными торсами и непокрытыми головами. У одного из них был вырван клок волос на голове, а под рёбрами кровоточила рана. Светлые, соломенного цвета волосы второго напоминали размоченный веник. Руки у обоих были связаны за спиной, а ноги волочили цепи с гирями на концах.

Палач поочерёдно вдел их головы в петли. Для пущей надёжности он затянул узлы так, что у смертников едва не выкатились глаза.

На помост поднялся человек в высокой белой чалме и громко проговорил:

– Во имя Аллаха, милостивого и милосердного! Отрекитесь от своих идолов и произнесите слова шахады[88]. И тогда вы будете помилованы, ибо пред вами откроется свет истины.

Один пленник, казалось, заколебался. Петля тянула его наверх, и он едва касался помоста пальцами ног. Он сделал два шажка вперёд, и мулла наклонился, дабы выслушать его и потом засвидетельствовать появление нового правоверного и подданного эмира.

Сорванным голосом человек хрипло пробормотал:

– Верую во единого Бога Отца, Вседержителя… и во единого Господа Иисуса Христа…

Мулла отшатнулся от него и гневно махнул рукой палачу. А мужчина продолжал все громче:

– …Сына Божия, иже от Отца рождённого, единосущного…

Палач выбил у него из-под ног подставку, и слова навсегда застряли в его горле. Вместо них из раскрытого от удушья рта вывалился посиневший язык.

Второго пленника мулла спрашивать не стал: дикий взгляд умалишённого был красноречивее слов. Несчастный успел взмахнуть завязанными ногами и лязгнуть цепями, проявив своё непокорство.

Мулла вздрогнул.

От тяжести гири, привязанной к цепи, шейный позвонок хрустнул, и мужчина с соломенными волосами мгновенно умер. По ноге струей потекла моча и закапала на цепи.

За отрядом Искандер-хана тянулся небольшой обоз, ещё меньший, чем когда они выходили из Джизака. Отряд торопливо шёл вдоль Зеравшандарьи и искал удобный брод.

Как будто желая ещё более озлить этих искателей славы и поживы, воздух охладился, а ветер наполнился стужей. Небеса разверзлись дождями. Река разлилась и превратила окрестные поля в непроходимые топи. Впрочем, местным дехканам это нисколько не вредило, поскольку их пашни находились поодаль, зато для наёмников путь делался всё более скверным.

В начале почитаемого месяца раджаба[89] эмир во всеуслышание объявил, что любые военные действия должны быть остановлены, ибо этот месяц должен принадлежать Аллаху. По его приказу муфтии издали фетву о том, что правоверным следует провести месяц в покаянии и молиться, чтобы им довелось дожить до священного месяца рамадана[90].

В доказательство чистоты своих помыслов эмир велел отпустить посольство христиан, которое уже почти год томилось в Самарканде. Вместе с послами, которым вернули их личные вещи и заодно нагрузили дарами, отправилась бухарская миссия. Этим эмир проявлял свою добрую волю даже по отношению к врагам.

Только самые приближенные к государю вельможи знали, что это было не более чем уловкой, попыткой выиграть время, пока в благородную Бухару прибывали посольства из мусульманских держав, дабы сколотить союз против неверных. Ждали послов афганского эмира Мухаммеда Афзала, кокандского хана Худояра, кашгарского владетеля Якуб-бека и хивинского правителя Рахим-хана. Поговаривали даже, что эмир послал своих эмиссаров к халифу, османскому султану Абдул-Азизу. И ещё меньше людей догадывались, что на этот шаг правителя толкнул совет вновь вошедшего в милость Османа-токсабы. Тот уверял, будто, заняв укрепленный Джизак, христиане удовольствуются этим и распустят своих сарбазов на зимние квартиры в Ташкент.

Эмир внял своему советнику и вместо того, чтобы идти отбивать Джизак, как умолял сделать Ахмад-мирахур, с основным войском отправился в Бухару. Дворец – это не аулы кочевых узбеков, и политика была стихией, противной бахадуру. Поэтому, когда он вернулся с воинами нескольких объединённых племён и боевой добычей, то был принят с большим почётом. Он оказался в такой милости, что ему был дарован титул диванбеги – главы совета, который не должен покидать столицу, благородную Бухару, и обязан неотлучно находиться при государе. Над узбеками, способными завоевать любое бекство или поменять неугодного им правителя, был поставлен менее влиятельный человек.

Эмир был научен сражением у Ирджара и более не рисковал лично возглавлять войска в открытом поле. Слишком много нерешительных сердец внутри державы избирают путь мятежа, когда правитель терпит поражение.

В благодарность за мудрые советы эмир назначил Османа-токсабу начальником гарнизона Самарканда и этим вручил ему поводья власти над вилайетом. И бухарское войско повернуло в глубь державы, дабы подданные видели всю его мощь и уповали на Аллаха и на его наместника – эмира. Все буйные должны были вложить головы в ярмо покорности, а все сомневающиеся – воспрянуть сердцами в эти трудные времена.

– Отправляйся-ка в крепость Нурату, Искандер-хан. Нечего тебе тут делать. Разбойничий вид твоих горцев до одури пугает горожан, – заявил Осман, знавший о неутолимой страсти горцев мстить своим обидчикам.

Искандер-хан не являлся приближенным эмира, но благодаря своему происхождению, а также руководя одной из наиболее боеспособных и хорошо вооружённых частей войска, пользовался его благосклонностью. Но как только эмир ушёл и самаркандский гарнизон возглавил Осман-токсаба, отношение к нему изменилось.

– Ты должен возблагодарить нашего падишаха за то, что он не распустил войско. Иначе тебе пришлось бы возвращаться в свои горы. А там, думаю, сыновья твоего доброго родича Дост Мухаммада примут тебя как долгожданного брата. Ох и лютый бы конец тебе приключился!

– Ты мне должен.

– Вот как, вот как? А можешь ты это подтвердить? Или это пустые слова? – деланно возмутился Осман. – Почему ты не обвинил меня перед падишахом?

Искандер-хан усмехнулся, и лицо его сделалось свирепым, как морда рычащего тигра. Он был неприятен большинству вельмож, потому что его боялись. Но Осман давно продал свою душу, и единственное, что его пугало, это возврат в прошлое, где он был лишь провинившимся казаком, которого едва не запороли до смерти за то, что он отобрал коня у какого-то, как оказалось, мирного киргиза. Впрочем, прошлое не только пугало его, но и манило. Ничего больше он так не желал, как в начале лета отправиться в лес по грибы или после Медового Спаса прийти на толоку