Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

его в палатке Кирсанова, словно он солдатик на побегушках, а не равный. Вспоминал он об этом с болью, но уже совсем не так гнушался сравнением с простым туркестанским солдатом. – А вот офицерам сохраняют жизнь – надеются на богатый выкуп. Я смогу сойти за адъютанта при тебе или за денщика. Так что покуда не спеши помирать. Договорились?

Они помолчали какое-то время.

– Стало быть, мы друг другу нужны, – изрёк Кирсанов с улыбкой, но потом добавил жалобно: – Ты уж меня не бросай, брат! Не бросай…

– Не мели вздор, сделай милость.

– Вот что я тебе скажу, любезный мой пан. Я думал, что в Петербург мне дороги нет. Я там понаделал столько долгов, что и внукам моим не расплатиться. Отцовское имение заложил, земли… Пришлось убраться оттуда. Ты видел, в каком я был состоянии, когда мы встретились. А здесь, в Азии, только сливки снимай, ей-богу! Добыча, трофеи, победные реляции… Вот, уже две награды на грудь повесил. Усиленное жалованье своё ежемесячно умножаю. Немного удачи в карты… Солдатики исправно отчисляют в офицерскую казну, задарма добычу отдают. Принесёт Гаврилыч колечко золотое, а фельдфебель ему за это – ногу баранью. Другой притащит булаву какого-нибудь пансата[79] с камушком, а ему выдадут охапку дров. Да ты об этом и сам знаешь, – Кирсанов подмигнул, как соучастнику, а заодно перевёл дыхание. – Кольцами да булавами сыт да согрет не будешь. И знаешь ли, ко мне вернулась надежда! Ещё год-другой – и воротился бы я ко двору, как падишах на переносном троне. А медали да ордена мне бы репутацию поправили. Глядишь, там бы и в гвардию попал. А оно вон как вышло…

– Знаю, как вы хорошо устроились.

– Но ведь и службой я не пренебрегал! Боя не боялся, да генерал не допускал. А тут прибыл гонец из вашей роты: капитана, мол, убило. Я и сорвался. А оно видишь как…

Вижу, Кирсанов, вижу, думал поляк. Мы-то с тобой живёхонькие, хотя и приходится нам горе мыкать, а Гаврилыч и прочие – те джизакскую землицу костями удобряют.

– А ведь я и за тебя, Ян, в штабе словечко замолвил… Ну, скажи, звали тебя в штаб?

– Звали, Ваня.

– И чин прапорщика для тебя выбил у его светлости!

– Знаю, как же.

– Да-с, принимал участие, – кивнул своим мыслям поручик. – А с Лизой я первый познакомился, разве нет? И, ей-богу, меня как ошпарило – влюбился! И тебе об этом поведал, как брату. Но ты отчего-то стал действовать… сам по себе. Втайне встречался с ней. А потом ещё и целовал на глазах у всего Ташкента!.. Но и за это я на тебя не в обиде.

При упоминании о Лизе поляк вспыхнул. Неужели всё так, неужели он этого не увидел? Он ведь полагал, что поручик хорохорится, а более того ничего на уме не имеет относительно Лизы. А выходило, что он имел свои виды, и потому… Потому воспринимал его как врага, о которого следует вытереть ноги.

И всё же было в исповеди Кирсанова что-то детское, как будто подросток перечислял свои заслуги перед сверстниками, дабы они приняли его в своё общество. Жар теперь спал, и Кирсанова трясло. Может, от озноба, а может, и от страха перед маячившей впереди казнью.

Борясь с одолевавшей его слабостью, поручик всё-таки повторил, как нечто важное:

– Уж не бросай меня, Ян!.. Пропаду ведь…

Вскоре он уснул, а Крашевскому вдруг бросился в глаза кирсановский мундир, аккуратно сложенный рядом с ним. Стражники сняли медали, висевшие на груди, но не тронули галунных погон. Крашевский нащупал что-то во внутреннем кармане, и тут его как молнией стукнуло.

Он полез в собственный нагрудный карман. Акт о назначении на службу с государевым гербом исчез, по всей видимости его забрали при пленении. Но документы ссыльного и пропуска были на месте. А между всем этим бумажным хламом, теперь годным лишь на растопку, лежала драгоценность.

Фотокарточка Лизы.

Он воровато оглянулся по сторонам и освободился от уснувшего поручика, положив тому под голову охапку соломы. Кирсанов был не лишён обаяния и, как типичный дворянин – прожигатель жизни, привлекал Крашевского тем, что навеивал воспоминания о его собственных лучших временах. Ведь когда-то Ян и сам любил выпить и покутить. Но теперь очарование этого человека для поляка померкло. Не оттого, что поручик ещё недавно стремился отдалиться от нищего ссыльного, нет. Ян видел, как своей бестолковостью и амбициями Кирсанов погубил половину роты при штурме Джизака. А теперь, когда он признался в том, что им руководит циничный расчёт, поляку стало совсем не по себе.

Крашевский знал, что и прочие офицеры из Петербурга наживались на безграмотности и доверчивости солдат – тех солдат, с которыми Ян бок о бок пошёл в бой, которые помогли ему преодолеть страх и тем спасли от позора. Сложись обстоятельства по-другому, он мог сложить голову рядом с этими небритыми мужиками, разделив с ними клочок земли – или, наоборот, праздновать победу.

И от схожести, от принадлежности к одному миру дворянского братства с этим рвачом и подобными ему – будь они даже польские шляхтичи, литовские помещики или обрусевшие бароны – Крашевскому стало стыдно. А уж то, что этот пустозвон, оказывается, был влюблён в Лизу, и вовсе показалось кощунством!

Ян поёжился. После услышанного ему не хотелось находиться рядом с поручиком, словно тот мог претендовать на общество прекрасной девы с изображения.

Со своими мечтами поляк хотел побыть наедине. Он отошёл немного и устроился возле стенки под навесом так, чтобы были видны звёзды. Тёмно-синее небо как будто позволяло помышлять о свободе, затягивало глаза в необъятные просторы. При взгляде на него даже воздух казался другим – прохладным, приятно щекочущим ноздри.

Тогда только Крашевский вынул фотографию и позволил себе всмотреться в любимое лицо. Дерзкий взгляд и лукавая, манящая улыбка сразу же заставили его сердце биться быстрее, в груди стало жарко. Он перевернул карточку, как будто этого взгляда ему хватило с лихвой. В мыслях он пронёсся по ташкентским садам, выискивая какой-нибудь затенённый уголок с цветником и прудом. Увидел мазанку и стал в своих грёзах перестраивать её в добротную кирпичную усадебку, непременно с алькежами[80]. Стены он бы выкрасил белым, а над ними соорудил бы шатровую крышу, как в усадьбе рода Огинских в Полесье. В одном из флигелей обустроил бы кабинет, где мог бы заниматься переводами, а в другом – летнюю кухню, в которой собирались бы дети после знойного дня… Да-да, дети. Он желал бы иметь много детей с Лизой. И он снова осторожно глянул на фотокарточку, как бы спрашивая мнения своей любимой.

Но она глядела на него с шутливой усмешкой. Нынче,