Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

воротами, видно когда-то укреплёнными железными листами и призванными выдержать удары тарана, был прибит щит с изображением. На лазоревом поле герба, деля его по диагонали пополам, замерла секира, будто отведённая для удара. В левом нижнем углу был изображён лапчатый крест, а в верхнем правом – полумесяц. Щит венчала дворянская корона.

«Верою преодолеваю!» – гласил девиз снизу.

«Так ведь это наш герб!» – вспомнилось.

* * *

Крашевский проснулся от нестерпимого зноя. К ударам о камни, к тряске арбы, не иначе как предназначенной для перевозки дров, и к головной боли он уже привык. Но вот жара была нестерпимой. Ночами он старался зарыться в солому, сжимался и прятал ступни и кисти под себя, чтобы согреться. А теперь ворочался, раскидывал руки, рвал на себе рубашку, лишь бы отделаться от всего лишнего, мокрого, липкого.

Глаза сегодня открывались ещё шире. Отёк на лице спадал, и казалось, что щёки отвисли, как мокрые тряпки. Но двигать мышцами лица было легче.

– Проснулся, красавчик! Гляди, Бабак! – Какой-то косоглазый, лежа на земле, головой на снятом седле, тростинкой указывал на Крашевского.

– Тьфу, свиное рыло! – отвернулся Бабак.

– Ты ничего не понимаешь в красоте, Бабак, вот в чём твоя беда. Иначе ты бы не женился на горбунье.

Бабак улыбнулся.

– Посмотри на его светлые глаза, а? Такие бывают у уроженок Белуджистана. Кожа тёмная, волосы светлые, а глаза – как сапфиры!

– Много ты видел сапфиров, ослиная твоя душонка? – Сначала Бабак не поверил.

– Как же, видывал…

– Хотя погоди. Не тогда ли ты видел настоящий сапфир, когда наш хан ударил тебя по лицу рукоятью своей сабли? Аллах, поистине сапфир на этой рукояти размером с персик. И стоит, наверное, половину Герата…

– Он не ударил, он только хотел напугать. Да и то, ты ведь знаешь, я немного перепил тогда и едва не уронил пушку с обрыва.

– Если бы уронил, хан вогнал бы саблю тебе в глотку.

– Аллах не зря запретил употреблять это пойло.

Бабак отмахнулся:

– Ты говоришь так каждый раз, на следующий день после выплаты жалованья.

– А всё же я бы хотел иметь у себя в доме такого кула. Правда, пришлось бы отрезать ему всё лишнее, чтобы он мог помогать моим жёнам по хозяйству. А я бы любовался цветом его волос.

– Если у тебя есть золотишко на кула, то я, пожалуй, добуду для тебя кое-что получше. Прокрадусь ночью в лагерь кафиров и выкраду свинью. Тогда ты сможешь любоваться светлым цветом её шкуры и прекрасными волосиками на рыле!

Собеседник Бабака не обиделся. Он продолжал пялиться на Крашевского, который, хоть и не понимал ни единого слова, пытался взъерошить свою спутанную и слипшуюся шевелюру и гладил себя по заросшим щетиной щекам.

Он глядел прямо на афганцев, расположившихся у костерка, и ощущал, будто какой-то всемогущий дитятко-великан оторвал ему голову, водрузил заместо неё сваренное вкрутую яйцо, а потом размозжил его в порыве детской жестокости.

Крашевский поёрзал и начал оглядываться. Афганцы хоть и обеспокоились, но не подали виду. Никому из них не хотелось становиться объектом насмешек за излишнее волнение по поводу полуживого кафира.

Возле небольшой речки раскинулся лагерь. Слышалось журчание воды и фырканье коней на водопое. Под деревьями, что торчали тут и там без порядка, стояли треугольные парусиновые палатки. Крашевский понял, что бред продолжается, ибо он видел такие на армейской выставке в Лондоне.

Отряд стоял на привале, видимо, готовясь перейти реку вброд. Повсюду торчали железные треножники, и на них висели купола больших чугунных котлов, именуемых в Азии казанами.

Арба, на которой Яна везли, стояла накренившись, распряжённая, а сам он до того, как очнулся, лежал на ней под углом. Солома скатилась на землю и валялась у него под ногами. Старый мерин, что тащил арбу, щипал траву рядом со стражами. Те сидели в тени дерева, а арба стояла рядом, прямо на солнцепёке.

«Пить дайте!» – хотел гаркнуть поляк, но из глотки вырвались какие-то хриплые стоны, похожие на лай беззубого пса. Он откашлялся, но даже не сумел сплюнуть. Если бы и была капля слюны во рту, насколько лучше было бы её проглотить.

Афганцы захохотали, да так весело, как будто увидали обезьяну, прыгающую по канату и вдобавок выкрикивающую непристойности.

Разбитый лихорадкой, Ян сполз с арбы и понял, что ни распрямиться, ни встать на ноги не может. Внутренности казались высушенными, будто в нём закончилась кровь. Нос Крашевского, стоявшего на четвереньках, уловил вкусный, манящий запах. Запах воды. И никакие мысли о чести и достоинстве не могли его сдержать.

Пересохшее горло благодарно пропустило влагу, и она бальзамом пролилась в иссушенный желудок. Вонючая мутная водица казалась свежее той среброподобной жидкости, что ключом била из скал Смотричского каньона неподалёку от Подольска, и живительнее воды, в которую маленького Яна троекратно погружали при таинстве крещения.

Никогда прежде сердце его не билось с такой охотой, а душа так не жаждала жизни, как теперь, когда он прильнул губами к грязной луже.

– Смотри, как пьёт! Бабак, он хочет пить! – констатировал косоглазый страж.

– Думаешь, следует сходить на речку и набрать ведро свежей холодной водицы?

– Аллах, Аллах! Гляди, у него вместо губ одни трещины. Может, и правда сходишь?

– Не забывай, Косоглазый, это ведь я обеспечил ему мирную дорогу и здоровый сон. Если бы не я, он бы по-прежнему брыкался.

Косоглазый был вынужден согласиться, вспомнив, что именно Бабак метким, налаженным ударом по голове уложил пленника так, что тот не мог ни умереть, ни очухаться раньше времени.

– А я? Разве не я ухаживал за ним всю дорогу? Разве не проверял каждую ночь, как родного сына? – парировал он, указывая на приклад своего джезайля, которым еженощно лупил подопечного по рёбрам, дабы убедиться, что тот ещё жив.

– Хан велел сохранить ему жизнь, – заключил Бабак. – И мы должны быть благодарны, что нам не подсунули того, второго, которого поручили этим разбойникам из рода тарзи. Я слышал, что за его жизнь они головой отвечают перед ханом.

Крашевский наконец напился. Вода из лужи как будто придала ему сил, он сел на землю и с хрустом распрямил спину, второй раз ощутив райское блаженство. Разговор стражей звучал для него тарабарщиной, он вслушивался и пытался определить, как ему следует себя вести. Две ночи густых, необузданных кошмаров не прибавили Яну уверенности. Сердце всё ещё предательски колотилось. И всё же привычки оказались сильнее.

– Ну чего пялитесь, чернобровые? – выговорил он даже с некоторой угрозой.

Стражники как будто перепугались. Они запричитали своё «алла-алла», стали качать головами. Один ладонями прикрыл глаза, а второй так их расширил, что, вместе с открытым ртом, лицо его стало напоминать арбуз на ташкентском базаре, когда из него вырезали и вынули кусочки на пробу покупателям. Потом оба поднялись и робко подошли к Яну.

«То-то же! Азиаты уважают силу…» – успел подумать