Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

И перекрестился.

И страх отступил.

Вот до чего глубоко проникли в его душу речи доброго священника! Даже молитву вспомнил.

Ян поднялся на ноги и посмотрел прямо в глаза стражнику, который принёс флягу. Тот казался наиболее заинтересованным в судьбе поручика. Сдержанно жестикулируя, боясь как-то озлобить этих и без того враждебно настроенных людей, он стал объяснять:

– Воздуха, нужно побольше воздуха! Воды, побольше воды! И спирта. Я буду с ним. А не то он помрёт… Якши? Хорошо?

– Если помрёт – на то воля Аллаха, – изрёк Косоглазый, но другие стражники, видно, с ним не согласились.

Они забегали, исполняя просьбы поляка. Впрочем, первое время они глядели на пленных с недоверием и не отходили далеко, пока Кирсанов вдруг не закашлялся. Будто очнувшись от затяжного кошмара, он громко втянул в себя воздух, приподнялся, как оживший мертвец, и круглыми глазами уставился на окружающих.

– Пан брат! Ты где был? Господи, мне нужно семьсот рублей! – проговорил он отчётливо и снова рухнул, провалившись в забытье.

Это «воскрешение», вызванное, вероятно, глотком отличного коньяка из фляжки, было воспринято стражниками как чудо. Они стали что-то говорить и всячески выказывать своё одобрение. Потом те двое, что отвечали за Крашевского, после коротких переговоров с остальными, взялись за оглобли и отволокли арбу с Кирсановым поближе к своему расположению.

– Теперь ты отвечаешь за него, Бабак, – сказал мужчина из племени тарзи, обладатель серебряной фляжки, который на стене Джизака ранил и взял в плен поручика Кирсанова, в то время как Бабак оглушил и пленил Крашевского.

Так прошёл ещё день. Крашевскому пришлось идти пешком рядом с арбой, на которой лежал поручик. Реку перешли по мелководью, и поляк понял, отчего колеса арб почти достигали его роста. То, что на них везли, не намокало, и это было важно, поскольку на других арбах бухарцы перевозили порох и тяжёлые стволы пушек.

Когда ехали по однообразному ландшафту, не лишённому деревенской прелести, Крашевский взобрался на арбу и сидел рядом с поручиком. Стражники от такого поведения пришли в истинный восторг и долго хохотали, указывая на него пальцами. Он совсем позабыл, что азиаты считают зазорным ездить на арбе, если только ты не умирающий или не женщина. Или не арбакеш, что правит повозкой. И хотя поляк заприметил, что пленившие их азиаты непохожи на привычных его взору ташкентцев или бухарцев, всё же сознание его отказывалось проводить различия между здешними дикарями.

Вечером пленникам принесли две миски каши из гороха и риса. Эту простецкую еду Ян умял с жадностью, уподобившись давно не кормленой собаке, и стал было поглядывать на миску Кирсанова. Но тот, даже будучи без сознания, заглатывал пищу почти не жуя, словно ему подавали мороженое. Удивительно, но и вторую флягу, наполненную, однако, не коньяком, а какой-то кислятиной, умирающий выхлебал.

Казалось, самое дурное миновало. Стражники переменили своё отношение к двоим христианам и точно не стремились отделить их головы от тел. Во всяком случае, до тех пор, пока не достигнут места назначения…

Наконец поздней ночью отряд прибыл в караван-сарай, расположенный в нескольких верстах от хранимого Аллахом Самарканда.

Косоглазый обиделся на своего напарника Бабака. Когда тот выторговал у тарзи отличную винтовку за помощь в лечении второго пленного, то даже не спросил его мнения. А когда Косоглазый хотел осмотреть приобретение, примериться и похвалить удачливого приятеля, Бабак разозлился, грубо выхватил винтовку и пожелал ему быть изжаренным шайтанами. Конечно, Бабак десятник и не обязан отчитываться перед Косоглазым. Но ведь они друзья!

Тогда Косоглазый напился. Он знал, где раздобыть хорошего пойла, которое редко водилось в отряде Искандер-хана, и отправился в лагерь Османа-токсабы. Бухарцы, приближенные к Осману, пристрастились к виноградной водке. Их начальник этого не запрещал…

– Вот, таксыр. Это забулдыга из отряда хана. – Дюжий сарбаз в красном кафтане указывал на распластавшегося Косоглазого.

Тот спал беспокойным сном пьянчуги и что-то бормотал под нос.

Осман понимающе кивнул. Один из его гулямов – личных гвардейцев, лучших из обученных им воинов-бухарцев, привёл его в свою палатку.

– Как вы и велели, мы весь день следили за лагерем Искандер-хана. Но этих афганцев трудно разговорить, как будто хан отрезал им языки. Мы уже совсем расстроились, потому что пришлось бы принести вам неприятные вести… Но тут пришёл этот осёл, выложил свои медяки и попросил выпивки. Мы его и напоили как следует, так что даже выведывать ничего не пришлось. Он рассказал, что в лагере Искандер-хана есть два бледнокожих кафира!

– Вот как! – обрадовался Осман и стал потирать бороду, которая при изменчивом свете лампы отдавала золотом пшеничных полей. – Ха! Вот, значит, отчего этот афганец был так самоуверен! Он взял пленных и хочет предъявить их средоточию благородства и тем спасти свою голову. Хитёр, пёс, хитё-ё-ёр! А ну-ка, разбуди этого…

– Просыпайся, скотина! Перед тобой сам Осман-бек! – рявкнул сарбаз и стал звонко хлестать Косоглазого по щекам.

Тот очнулся и увидел перед собой мужчину в халате из светло-зелёного ситца с узорчатой каймой, с могучим выпирающим животом, двумя саблями на поясе и сверкающими кольцами на пальцах. Тень от широченного тюрбана, увенчанного крупным ограненным топазом, покрывала половину палатки.

– Говори, кто такие эти пленные?

– А? – не сразу сообразил Косоглазый, но очередной шлепок ладонью, попавший на сей раз по губам, привёл его в чувство. – Ах да, пленные, пленные…

Осман велел сарбазу принести штофик водки, и тот нехотя повиновался. Бутыль положили прямо перед Косоглазым, и взгляд у того сделался почти прямым.

– Эту бутыль можешь забрать с собой, а заодно и вот это, – Осман отстегнул от кожаного пояса увесистый кошель. – А теперь расскажи нам о пленных кафирах.

– Как же, пленные… – Косоглазый трезвел на глазах. Он склонил голову, дабы высокий господин не принял его уродство за неуважение. – Один из них – высокий чин ак-сарбазов. Но он почти помер. Один тарзи проткнул ему брюхо пикой на стене Джизака. А второй – так, мелкая сошка. За такого нам не выручить и двухсот тилля. Но Искандер-хан велел беречь и его, обещал нам награду. Наш хан щедр…

– Вот как, вот как… Что же, афганец, отдыхай. Пей, спи сколько влезет. И знай, Осман-токсаба ещё более щедр, – сказал Осман и пошёл к выходу.

– Таксыр, мне что, оставить этого поганца в своей палатке? Не лучше ли вышвырнуть…

– Он может ещё пригодиться. Так что пока пусть пользуется твоим гостеприимством! – рассмеялся Осман и обратился к другому гуляму: – Позови-ка мне того торгаша из Бухары, что изъясняется на языке русских.

«Жаль, что храбрый Ахмад-мирахур не узнал о хитрости, которую придумал Искандер-хан, – подумал он. – Возможно, двух этих пленных хватило бы, чтобы эмир помиловал всех. А теперь этот безумец со