Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Матерь Божья, Ибрагим! Говори же толком, прошу! – взмолился поляк.

– Что ж, тогда слушай. Есть только один человек, который способен укоротить нечестивую руку этого наёмника.

– Кто же это? – Надежда вспыхнула в душе Крашевского.

– Это Осман-токсаба. Пусть это имя тебя не пугает, мой друг, ибо этот могущественный бек когда-то был вашим единоверцем, но потом глаза его прозрели, и он открыл душу свету истины. Теперь он правоверный, и наш царственный эмир возвысил его до начальника пеших сарбазов.

– Прости, – Крашевский едва сдерживал дрожь от волнения, – это имя мне ничего не говорит. Он что, принял магометанство? Он русский?

– Да. Правоверный русский, пусть Аллах дарует ему свою милость.

– И он нам поможет?

– Он может помочь тебе, Яхья. Твоему другу поможет только Аллах.

– Но почему?

– Потому что никто не собирается нападать на Искандер-хана, – жёстко отчеканил Ибрагим. – Все мы подданные нашего падишаха, и никто не посмеет проливать кровь перед его взором. Но Осман-токсаба может помочь тебе сбежать. А твой друг – это изрекли твои уста – бежать не может. Лишившись одного пленного, Искандер-хан зарычит, как раненый тигр. Но если он лишится обоих, рана может показаться ему смертельной, и тогда он пустит в ход свои когти и клыки.

Это умозаключение поразило Крашевского не меньше, чем удар, который обрушили на его голову на стене Джизака.

А Ибрагим продолжал говорить:

– Перед самым рассветом, когда придёт время фаджра[82] и правоверные склонятся в молитве, ты подойдёшь к колодцу. Мои люди, из сыновей Якуба, тебя заберут, спрячут в мешок из-под риса и уложат на арбу, а потом отведут к самому Осману-токсабе. Там ты будешь в безопасности.

Крашевский не смел смотреть на Ибрагима, он устыдился уже того, что его уши слушали подобные речи. И когда в голову забралась подлая мысль о том, что Кирсанову всё равно не жить, а у него появилась хоть какая-то надежда, – он отогнал её прочь и от бессилия сжал лицо руками. Сначала ему захотелось застонать, а потом – ударом кулака вдавить нос в загорелое лицо Ибрагима, который теперь казался ему искусителем ещё более лукавым, чем сам Сатана.

– Значит, твой Осман перебежчик… И он сочувствует пленным? – Крашевский искал хоть какую-то спасительную мысль, которая избавила бы его от принятия рокового для Кирсанова решения.

Он уже знал, что никогда себе этого не простит, но жажда жизни, а ещё более страх навеки остаться в руках наёмников толкали его на здравый, но бесчестный поступок.

– Напрасно ты смеёшься, Яхья. Храбрый Осман-токсаба убережёт тебя от унижения, которому ты подвергнешься под пятой Искандер-хана. Но от сиятельного эмира никто не сможет тебя защитить. И всё же Осман-токсаба будет молить его о милосердии, – Ибрагим видел, что душа его собеседника затворяется. Слишком благородным оказался этот человек. – Я тебе уже когда-то рассказывал, что воинственные шакалы заставили нашего благодушного эмира пленить мирное посольство и тем втянуть свою державу в кровавое противостояние. Но теперь, когда заколебалась почва под ногами правоверных, царственный наш повелитель подумал: не это ли причина такой дерзости христиан? И теперь он может отпустить тех людей, а с ними заодно и тебя. Подумай об этом, Яхья. Насколько лучше для тебя будет оказаться в обществе своих и уповать на милость падишаха, чем быть заживо похороненным в горах Герата, откуда родом этот шайтан Искандер-хан! Ты должен вооружиться надеждой, и тогда, может быть, Аллах обратит на тебя внимание.

Да, это походило на правду во всей её жестокости. Ибрагим не мог обещать Крашевскому даже сохранения жизни. Он предлагал только надежду. Да и не было у него никакого резона пробираться сюда ночью, рисковать своей купеческой шкурой, если бы не чувство долга перед Крашевским. Яну стало совестно за испытанное недоверие, за то презрение, которое он питал к смелому купцу Ибрагиму. Что с того, что этот человек жил барышами и торговлей?

– Вот, возьми, – продолжил Ибрагим, видя терзания поляка. Лицо его выражало скорбь, а в руках лежал маленький прямоугольный томик. – Это священный Коран. И да снизойдёт милость Аллаха на тех, кто его читает. Положи его в мундир своего друга. Этим ты, если Аллах будет милостив, сбережёшь ему жизнь. Люди хана могут подумать, что твой друг правоверный. Или, во всяком случае, чтит нашего Пророка. Ведь только приняв истинную веру, можно избежать печальной участи раба. И, может быть, муки его будут не так страшны. А больше я ничего не могу для тебя сделать, мой друг.

Крашевский посмотрел на полумёртвого Кирсанова и содрогнулся от мысли о том, что поручику суждено рабство. Но всё же, может, Господь помилует его душу и приберёт раньше, чем эти дикари доведут его до своих горных обиталищ?

Он положил Коран в китель приятеля и пожал протянутую руку Ибрагима.

Ночное небо на востоке окрасилось в голубоватый цвет. Звёздная россыпь померкла, уступая место самому сильному светилу, которое лениво разбрасывало первые лучи. Люди нехотя копошились в своих жилищах, шуршали одеждой и бряцали посудой. Не продрав толком глаза, воины Искандер-хана отправлялись в укромные места, отведенные для совершения омовений. Послышался треск первых костерков, сулящий утреннюю трапезу.

Но сначала требовалось совершить молитву. Мечети в караван-сарае не было, зато был азанчи, который, будто только и ждал этого времени, презрев сон, протяжно запел свой призыв.

Мужчины расстилали коврики. Некоторые, особенно сонные, раскатывали их там, где застало пение азанчи, другие искали место поуютнее. Афганские наёмники складывали свои длинные ружья, сабли и ножи возле себя и, встав на колени, устремляли взоры в сиреневое небо.

Крашевский уже не раз наблюдал эти ритуалы. Он был уверен, что его улыбчивый старший стражник обладал поистине лисьим нюхом и, будто имея глаза на затылке, неотрывно следил за своими подопечными. Но сегодня за ними смотрел Косой, а старший занимался другими делами.

Поляк не спал всю ночь, поэтому ему ничего не стоило притвориться ещё более разбитым и слабым, чем он был на самом деле. Вдобавок он поднял спящего и жутко тяжёлого поручика и, ковыляя с отчаянным пыхтением, направился к колодцу. Он даже помахал рукой улыбчивому стражнику.

Тот окинул его понимающим взглядом и едва заметным кивком дал своё разрешение на поход к колодцу. Раз эти кафиры не желают молиться, да покарает их Всевышний, то пусть хотя бы умоются, а иначе мыть этих вшивых псов придётся ему.

Косой же не предпринимал никаких действий по отношению к пленным.

Поляк усадил Кирсанова на землю спиной к стенке колодца, а сам стал тихонько опускать ведро.

Мусульмане склонились в поклоне, и лбы их вразнобой коснулись земли. Даже вчерашние псы и те с понимающими глазами смирно лежали на животах. Жизнь как будто на время остановилась, застыл даже смуглый