Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

арбакчи в сером бедняцком платье, прихваченном верёвкой заместо пояса. Но его осел не ведал того, что творит, ибо принадлежал сыну Якуба, и вдруг принялся громко реветь и брыкаться. Никто не видел, как второй еврей ткнул его шилом прямо в круп.

Арба накренилась, и с неё упало несколько тяжеленных мешков. Еврей спрыгнул со своего места и, испуганно пригнувшись, подбежал ко второму, шедшему рядом с арбой. Они бросились собирать рассыпавшийся рис в новый мешок рядом с колодцем.

Оба суетились, и несколько молящихся обратили на них гневные взоры, видно, решив хорошенько поколотить дураков, как только солнце покажется на восточном горизонте и ознаменует конец фаджра.

Крашевский сел рядом с Кирсановым и стал умывать ему лицо. Так их было почти не видно за стенками колодца.

Улыбчивый стражник покосился на них и одобрительно хмыкнул, увидев, как друг ухаживает за другом. Даже на кафиров снисходит благодать, когда столько правоверных разом обращают свои молитвы к Всевышнему. Аллах усовестит людей хороших, а дурных устрашит. И афганец закрыл глаза и посвятил все свои помыслы пути к Аллаху.

Косой тоже видел всё, что происходило у колодца. Но не придал этому значения.

– А, пан брат… Напрасно ты, я и сам сумею, – сонно прохрипел Кирсанов.

– Тихо, Ваня, – Крашевский прижал палец к губам. – Сейчас будем тикать.

Кирсанов удивился, но виду не подал. Он был слишком слаб.

Крашевский снял с него китель и надел на себя, прямо на голое тело.

Еврей пальцем показал, что у него только один мешок, и незаметно бросил его пленным. Крашевский указал на Кирсанова. Сын Якуба пожал плечами.

Поручик не промолвил ни слова, когда ему накинули мешок на голову и ловко натянули на всё тело. Он даже поджал колени, и двое евреев подняли его и водрузили на арбу.

– Храни тебя Пресвятая Дева, Иван!

Крашевский плеснул себе в лицо воды и проводил взглядом удалявшуюся арбу.

* * *

В самаркандском небе краснел некогда величественный, а ныне потрескавшийся от времени купол Гур-Эмира[83], где покоился самый могущественный человек Азии. Бирюза трескалась, отваливалась кусок за куском и все больше обнажала кирпичную кладку, как бы олицетворяя ветхость власти эмиров.

Восточные ворота Ходжа-Ахрара[84] стояли распахнутыми, как будто втягивая в себя бой обтянутых козлиной кожей барабанов. С южной стороны на благословенный Самарканд покровительственно глядели высокие горы, а в остальные края зубчатой стены упирались персиковые и сливовые аллеи, ряды невысоких айвовых деревьев, которые сменялись пашнями. От трёх главных ручьёв, что стекали со скалистых склонов, хрустальными потоками растекалась по арыкам вода. Над пристенными постройками нависали ветвями мощные чинары и тополя, которые соперничали с несколькими самыми высокими минаретами за право делить небесную гладь с куполом Гур-Эмира.

Из-за присутствия в городе государя не состоялся вот уже третий базарный день. Прибывающих со всех концов ханства купцов-арабов, кочевых скотоводов и крестьян разворачивали и велели убираться в свои кишлаки и аулы. Сами самаркандцы не смели показать носа из своих домов. Седельники, гончары, шорники, кожевники, пекари и прочий ремесленный люд, чьи умения вот уже несколько столетий почитались лучшими в ханстве, чьими услугами стремились воспользоваться путешественники и купцы всех окрестных мусульманских государств, сидели по домам и не смели торговать или предлагать свои услуги.

Угрюмые сарбазы, облаченные в алые двубортные кафтаны со стоячими воротниками, в чёрные шальвары и остроконечные шапки с меховыми околышами, казалось, наводнили все улицы, и связываться с ними никому не хотелось. Несмотря на присутствие государя, в войсках царила тревожность, и любой косой взгляд мог повлечь за собой расправу.

В тот день самых почтенных горожан едва ли не силком выволокли на улицу и грубо погнали к регистану. Площадь окружали сарбазы и вооруженные дубинами городские стражники, не подпускавшие толпу к середине. В этом средоточии жизненных сил города, ремесла и торговли, религиозных и политических диспутов, где мерились искусством певцы и танцоры, музыканты, бродячие дервиши и рифмоплёты, в тот день было так же уныло, как в подземелье зиндана. Там, где самаркандцы любили проиграть монету-другую в кости, понаблюдать за боями горных куропаток или петухов, за потешными бегами ослов, в тот день соорудили бревенчатый помост, над которым болтались две верёвки, и каждая кончалась петлей. Петли висели прямо перед изящной аркой медресе Улугбека, украшенной арабесками, живописным орнаментом и вырезанными надписями из священного Корана. Возле помоста важно прохаживался казы-келян[85] в жёлто-голубом полушёлковом халате, а за ним подобострастно бегали трое его помощников-аглямов.

Казни были привычным зрелищем для горожан. На специально отведённом месте за северной стеной частенько из земли торчали головы закопанных преступников, там же в землю вставляли длинные древки, увенчанные головами врагов эмира. Но в тот день предстояло особое зрелище, которое должно было возбудить храбрость в робких и утолить жажду мести в доблестных.

Весть о падении Джизака и гибели лучшего войска ввергла в печаль всех военачальников и сановников двора. Тихо роптали беки Шахрисябза и Карши – тайные недруги эмира. С высоких минбаров в мечетях возмущались наглостью неверных духовные лица, хакимы[86] городишек, что лежали на пути из Джизака в Самарканд посыпали свои головы прахом отчаяния. Но у благородного стремени скопилось такое крупное войско, что никто не смел выказывать свои мысли вслух, ибо это было опасно.

В то утро со стороны скатов Агалык-тау грозно проревела труба, напоминавшая вой загнанной волчицы. С гордо развёрнутыми байдаками и трепещущими на скаку бунчуками гордость ханства – конные мангыты, минги и юзы – вошли в город.

В то утро трое могущественных полководцев предстали перед царственными очами государя. Ещё ночью за их головы вельможи не дали бы и медного пула. Этим неудачникам, потерявшим Джизак, советовали вырвать из сердца Бухару и бежать в Персию. Но доблестный Ахмад-мирахур отверг эти трусливые речи и сказал словами мудрого:

Если повелитель проявит великодушие —              вот сердца наши,Если он проявит неумолимость – вот шеи наши[87].

Ибо помимо скорбных вестей о падении Джизака, эти военачальники принесли дары и привели с собой сохранившие боевой дух остатки войска.

Когда они присоединились к знатным вельможам на стене арка – самаркандской цитадели, то воины поняли, что средоточие милосердия, великий эмир Сеид Музаффар помиловал этих троих и решил не подвергать наказанию. Именно им все были обязаны зрелищем, ради которого было велено собраться на регистане.

Не узнать было развязного и дерзкого Османа-токсабы. Этот человек, славившийся своей разнузданностью и своеволием, полным презрением ко всем заслугам беков и хакимов, в тот день пребывал в подавленном настроении, как если бы перебили всю его семью. И хотя все знали, что семей у него насчитывалось более дюжины по всему ханству, и многие подозревали его в родственных связях