Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Это были боевые трофеи, которое они отняли у врага, ступившего на их землю. Впрочем, захваченное ими европейское оружие успело устареть, ведь битва при Гандамаке произошла больше двадцати лет назад, а нынче над Кабулом реял флаг британской Индии с красными и белыми крестами на синем поле. Та победа оказалась ненужной.

И всё же это оружие было лучше, чем те фитильные древности, которыми часто вооружались сарбазы бухарского эмира.

Горцы ели такую же скудную похлебку, что и Крашевский. Только Косоглазый отказывался от еды, и многие подозревали, что он подкрепляет силы вином, ибо из его рта разило, как из логова джиннов. Наёмники не брали у дехкан ничего даром, только за оплату. Так велел их хан. Косоглазый был единственным, кто ни на что не жаловался, но это никого не смущало, ибо все были уверены, что он заложил своего коня. Никто из них не мог знать, что к концу зимы они все заложат своих коней и ценности, ибо бек не собирался платить им жалованья.

После спасения поручика Крашевскому сделалось легко и спокойно. В немалой степени этому способствовало то, что, обнаружив исчезновение одного из пленных, афганцы не стали бить и увечить поляка, хотя его пособничество в бегстве Кирсанова было очевидным. Кроме того, он чувствовал, что совершил нечто достойное дворянина и человека. Он пожертвовал собой. И теперь, если этому горскому князю вздумается его пытать, а он будет вопить, как свинья на скотобойне, выть и умолять о пощаде, даже этот позор не отнимет у него гордости за свершённое.

Он принял крест, уготованный для Кирсанова, на себя вместе с погонами, вместе с присягой, которую тот давал царю. А в кармане лежал Коран, принесённый добрым Ибрагимом.

Как преодолеть жгучий стыд и даже немного заглушить страх, Крашевский придумал. Но как преодолеть боль, он по-прежнему не знал, и это давило на него, внутри всё сжималось. Наверное, так всю жизнь ощущают себя крепостные, думал бывший помещик Ян Крашевский. Они ходят с согбенными спинами, не смеют глядеть в лицо и тем более в глаза господам, дабы не привлечь ненужного внимания. У них чешутся иссечённые спины, даже когда к ним годами не прикасался хлыст, кости их ноют при одном виде палки, а к старости, годам этак к сорока, эти люди и вовсе скрючиваются и сморщиваются от жизни, проведённой в страхе и невежестве. Поляк вспомнил, как однажды дед велел запороть до полусмерти своего крепостного за то, что тот без спросу собирал грибы в его лесу. Дед при этом приговаривал: «Видно, его спина соскучилась по ласке…» Так он шутил, и маленький Ян весело смеялся.

Впрочем, когда боль достигнет предела, когда он станет вопить так, что сотрясутся небесные своды, может быть, у него будет одна возможность спастись. Купец Ибрагим как-то говорил, что мусульмане не смеют обращать в рабов других мусульман, если только те не персы. У них была какая-то давняя неприязнь между собой, в которую Крашевский не очень вникал, но в лагере поговаривали, будто бухарский эмир и все его беки весьма благосклонны к любому христианину, принявшему их веру и поступившему к ним на службу. Но ему не надо было золота и почестей от этих дикарей. Ему надо было только выжить и сохранить хотя бы едва тлеющую надежду вернуться в Ташкент и вновь увидеть любимое лицо. И, может быть, однажды, когда их детям придёт пора учиться, он свозит всю семью ненадолго в Каменец-Подольский и покажет Лизе места, где он мальчишкой охотился со своим дедом в лесу и где насмерть пороли провинившихся крепостных…

А что, усмехнулся нечестивец Крашевский, эти ли не выход? Он ведь прежде хотел биться против войск русского царя! На мгновение эта мысль показалась настолько здравой, что Крашевский даже несколько обмяк плечами. Бессмертная душа его мало волновала, но следующая мысль окатила ледяной волной, вмиг смыв разыгравшуюся в голове блажь. Ведь тогда ему придется стрелять в отца Андрея, рубить таких же бравых солдат, как те, с которыми он шёл на стены Джизака, наводить орудия на таких, как тот некрасивый капитан. Придётся рубить и увечить таких, как войсковой старшина Саблин, пусть даже столь неприятный лично ему. А Лиза будет ухаживать за теми, кого он изранил. Она будет петь им песни и, может, однажды полюбит какого-нибудь офицера, вы́ходит и будет гулять с ним по парку и мечтать…

Вспомнились слова гимна Юлиуша Словацкого, повествующего о смутных думах скитальца. И песня так яростно захватила сердце поляка, что мятежный дух устремился наружу. От злости, от бессилия, от безнадёжности, под мрачными, подозрительными взглядами стражников, вопреки тяжкой судьбе и будто в пику всему происходящему, Ян запел:

В краю родном ребенку наказалиМолиться обо мне в слезах сердечных;И оттого, что я вернусь едва лиИз странствий вечных,И ничему молитва не поможет, —Смутно мне, Боже! Смутно мне, Боже!

Афганцы, которые в последний раз слышали звуки сетара[91] и неумелые стуки по барабану-дхолу ещё до отправки в Джизак, не только не воспрепятствовали этому проявлению чувств, но и с интересом дослушали песню. Музыка, которой Искандер-хан прежде потчевал гостей, давно смолкла. Поговаривали, что инструменты, которые у него имелись, были распроданы сразу после того, как юношу, игравшего на них, убило на стене Джизака.

Загрубевшие сердца горцев, которых Крашевский считал дикарями, были не чужды таким развлечениям, и афганцы оказались на редкость благодарными слушателями, хоть шляхтич пел и не для них.

И только Косоглазый ухмылялся, потому что видел приближение самого сердара[92] Расула, личного нукера[93] Искандер-хана.

Крашевский вздрогнул и сжался, когда его окликнули.

– Пойдём, кафир! Тебя зовёт Искандер-хан, – промолвил посланник скорбно, как если бы жалел приговорённого к смерти.

Сердце поляка стукнуло, предчувствуя конец.

Крашевский покорно встал. Бабак и остальные смотрели на него с жалостью, и даже Косоглазый вместо того, чтобы потирать руки, удивлённо раскрыл рот.

От шляхетского гонора не осталось и следа. Но осталось ли толика человеческого достоинства? Это Яну вскоре предстояло выяснить, ибо он шёл на встречу с самим дьяволом.

Но Коран во внутреннем кармане согревал, как последняя надежда.

* * *

Крашевский был уверен, что сейчас начнётся настоящее унижение. Его принудят встать на колени, а то и вовсе распластаться перед восточным правителем, причём не самым влиятельным. Ян уже был знаком с замашками мелких князьков, насмотревшихся на знатных вельмож и с малолетства сжигаемых завистью. В конце концов, он сам некогда был мелкопоместным владетелем. А теперь и ему предстояло испить чашу позора…

Однако ничего подобного не произошло. Когда пленного подвели к человеку в выглаженном бархатном халате с позументами, тот произвёл на поляка удивительно хорошее