Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Нет во мне веры, – сконфуженно отвечал поляк.

И неизменно вспоминал историю мученика, в честь которого был назван. Давным-давно, в подольской усадебке, дед рассказывал ему историю мученика Ивана Кулика, а спустя лет двадцать ту же историю поведал отец Андрей. Удивительно, как Ян был близок к тому, чтобы повторить судьбу легендарного бедолаги. Да только он бы не выдержал ни телесных мук, ни тем более душевных, которые терзали бы его весь долгий путь рабства.

Искандер-хан, в свою очередь, многое рассказывал поляку о своей жизни, об истории своего рода, и оказался человеком древней, благородной фамилии. Он принадлежал к династии Баракзаев. Старшая ветвь этого рода теперь правила в Афганистане, а младшая, к которой принадлежал хан, потерпела поражение в борьбе за власть и частью была уничтожена, частью перешла на сторону победителей, а частью скиталась в изгнании.

Хан также объяснил, что для Крашевского значило быть его гостем. Поляк был свободным человеком и мог уйти, когда и куда ему вздумается – хоть к своим, хоть к бухарцам, да хоть бы и в саму Варшаву. Правда, если Яну вздумается уйти и таким образом отказаться от покровительства хана, то жить ему останется недолго, ибо родичи Косоглазого не столь благородны и не станут биться с ним на саблях. Его попросту задушат ночью на ближайшем постоялом дворе, вырвут сердце и съедят его.

– Едва ли ты можешь рассчитывать на их расположение, – заверил хан и какое-то время грозно глядел на поляка.

Он не уставал смеяться, видя неизменное воздействие таких шуток, ибо Крашевский не знал, чему верить, а чему нет, и страх по-прежнему иногда одолевал его гордость.

Крашевский понимал, что недолго сумеет протянуть на бухарской земле: любой правоверный сочтёт за счастье подстеречь его, переломать ему ноги, отнести в ближайший город и сдать тамошнему кадию или мулле. Убить кафира значило получить огромную награду, и многие были на это готовы, не считаясь даже с опасностью быть этим кафиром застреленным.

Но разве свобода – это не воля испытать свою судьбу? Хочешь уйти – уходи, просто считайся с последствиями. Ему никто открыто не препятствовал, как когда-то Саблин не мешал купцу Ибрагиму покинуть Ташкент. Как Яну позволили испытать судьбу в поединке с Косоглазым. Как не принуждали принять веру Магомета – но при этом называли кафиром.

И эта лукавая воля, дарованная ему Искандер-ханом, позволила многое разглядеть и многое передумать. Он жил так же, как и афганцы. Избавился от смрада, много дней исходившего от тела, стал мыться так часто, как не делал даже в своей усадьбе, вернулся к давно заброшенным упражнениям в сабельном бое и стрельбе. Чтобы избавиться от паразитов, стал наголо брить голову и подмышки по примеру Бабака, коротко остригать усы и бороду. Пристрастился к курению табака. И лишь иногда невольно грезил о тушёной свиной рульке и добром жбане крестьянского пива – и смущался от этого.

Среди наёмников он теперь ощущал себя так же удобно, как прежде среди русских солдат, когда он бродил по лагерю с отцом Андреем. И вновь его наполняло необычное ощущение спокойствия, когда он находился в обществе простых и суровых людей, душа его отогревалась.

Бабак подарил Крашевскому кашемировую шаль, которую можно было повязывать заместо кушака, а также наматывать как чалму, ибо холода стояли нешуточные и обритый череп поляка мёрз наравне с ушами. И когда Ян от безвыходности действительно стал носить чалму, то вдруг обнаружил, что собаки, преследовавшие его с первого дня пленения, перестали на него рычать. Сначала он объяснил это странное явление холодами, но Бабак истолковал по-своему:

– Вот, наконец-то ты стал похож на человека! Теперь язык не повернётся называть тебя кафиром. Аллах наградил этих четвероногих долей рассудка, так что они, как видишь, не смеют рычать на правоверного.

Кроме того, Бабак оказался неплохим лекарем. Его компрессы из пережёванного мякиша и паутины помогли заживить рану на плече, оставленную Косоглазым. Мох, смоченный священной водой из подземного источника Нураты, обеспечил обеззараживание, и рана вскоре подсохла.

Искандер-хан подарил Яну ту самую саблю, которой тот зарубил Косоглазого, и старенькие ножны из бычьей кожи. А также свой парчовый халат, что в Азии считалось проявлением особенного расположения. Поляк знал об этом, но халат, в отличие от чалмы, не носил.

Безбожнику Крашевскому нравилось жить среди афганцев. Точнее, он считал своё положение лучшим из возможных и благодарил за это Иисуса Христа, Аллаха и Искандер-хана. Он был уверен, что за него возносит истовые молитвы один добрый священник и, возможно, одна удивительная девушка в Ташкенте – и это приносило ему утешение. Но с неизбежной дрожью в коленях он думал о дне, когда ему, в рядах воинов Искандер-хана, придётся столкнуться с русскими частями. Он не желал этого, боялся и отгонял подобные мысли прочь.

Может быть, всё чаще думал он, его родовой герб неспроста украшали крест и полумесяц, разделённые секирой. Дед рассказывал, что первый Крашевский был произведён в рыцари молодым королём Владиславом Варненчиком прямо перед роковой битвой с османами. Король трагически погиб при Варне, но Крашевский выжил, и ещё долго его хоругвь витала над просторами Молдавии, Болгарии и Крыма, наводя ужас на мусульман. «Верою преодолею!» – до чего высокопарный девиз избрал себе этот древний рыцарь. Слава его теперь казалось обветшалой и пустой, как нынешняя шляхта, как русское дворянство, как старые друзья Яна, кичившиеся подвигами своих прародителей.

И поляк продолжал носить кирсановский мундир со знаками отличия поручика четвёртого батальона Второго туркестанского полка, а по ночам укрывался халатом Искандер-хана. В правом кармане мундира лежал маленький Коран, подаренный купцом Ибрагимом, а в левом, под сердцем, хранилась фотокарточка Лизы, которая поддерживала мечту, наполняла жизнь смыслом и направляла волю. Эти вещи составляли всё богатство дворянина Яна Крашевского.

– Пойдем, Яхья, – сказал Бабак, – послушаешь мудрых людей. А то у тебя глаза как у моего младшего племянника. Он упал с коня, когда ему было три года, и с тех пор помутился рассудком.

Зима близилась к концу, но горные склоны по-прежнему были покрыты рыхлым, непроходимым снегом, под которым пряталась скользкая корка льда. Всё вокруг будто вымерло, и только между гребнями гор виднелись дымки над аулами кочевников, остановившихся на зимовку.

Уже больше недели афганцы не видели мяса, и их недовольные голоса звучали всё громче. И хан их услышал. Он созвал джиргу – совет и позвал к себе десятников. Для вождя рода происходящее было неприемлемым. То, что его люди страдали от голода и им пришлось распродать своё имущество, бросало тень на честь военачальника. Но никто не видел достойного выхода из сложившегося положения, поэтому наёмники роптали отстранённо и пеняли на то, что