Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

За время пути он ни разу не согнул спины и не сжимался в тёплый комок, даже когда засыпал. Как вождь, он должен был выглядеть бодро, воодушевляя воинов своим примером. Крашевский не мог похвастать такой силой духа и трясся от стужи. Он впервые слушал столь длинную речь из уст Искандер-хана и полагал, что тот пытается согреться разговором.

– Двадцать лет назад, когда я был безусым мальчишкой, к моему отцу прибыл белокожий посол из далёкой северной страны. Это было при шахе Мохаммеде Каджаре. До того мы видели только британских фарангов, и у отца даже гостил посол британского генерал-губернатора – высокомерный ублюдок, который докладывал обо всех наших делах в Калькутту и мнил себя выше других по праву рождения на их гордом островке. Но этот северянин был другой. Он был посланцем могущественного императора Николая. Отец принял его и полюбил. А знаешь почему, Яхья? Потому что он до того раздражал заносчивого фаранга, что тот не мог спокойно кушать. И отцу нравилось наблюдать, как эти двое бледнокожих готовы вырвать друг другу глотки. Знаешь, такое удовольствие – редкость для правителей маленькой страны. Обычно происходит наоборот. Приходит белый кафир на чужую землю и начинает свою игру: одному хану платит, у другого берет в аманаты[96] сыновей, а третьему сжигает аул и обвиняет в этом первого. Глядит, как старейшины грызутся между собой, и смеётся. А потом приходит с войском, сам назначает вождей и эмиров и водружает свой флаг над нашими городами. Так что можешь понять радость моего отца, когда ему выпала возможность наблюдать за грызней европейцев между собой.

– В моей стране происходит то же самое. И, чёрт меня подери, я тебя понимаю. Каждый из наших панов, будь он даже владетелем жалкого поместьица и несколько саженей земли, считает только себя достойным быть королём. А потому мы ненавидим друг друга ещё больше, чем захватчика.

– «Разделяй и властвуй» – кажется, так говаривали древние? Но вот что интересно, Яхья. Тот посланец прибыл из Петербурга, владел фарси, как родным языком, и несколько недель жил у отца. Он рассказывал, что Петербург – это ставка ак-патши, белого царя, но сам он происходил из окраинного городка империи под названием Вильно. И когда я услышал, как ты поёшь и ругаешься, то вспомнил того посланца. Его тоже звали Яхья. Ян Виткевич[97].

– Аллах! – воскликнул Крашевский и тут же поправился: – Матерь Божья…

– Что, он твой земляк или родич?

– Это невероятно! Я знал семью Виткевичей. Это добрые шляхтичи и борцы за свободу Польши!

Крашевский действительно знавал это семейство. Ему рассказывали, что в молодости Ян Виткевич участвовал в мятеже против самодержца российского, но позже переступил через себя и был вынужден присягнуть императору Николаю. И судьба Крашевского на удивление походила на судьбу Виткевича. Он тоже участвовал в восстании, тоже был сослан в далёкую провинцию – и тоже поступил на царскую службу…

И вдруг Крашевский понял, что Искандер-хан собирается сделать то же самое. Они шли к Джизаку.

– Сильные правят, а у таких, как мы, есть только воля, – сказал Искандер-хан уже в своей излюбленной туманной манере и снова замкнулся.

В конце пятого дня пути отряд под щебет скалистых ласточек спустился с южной оконечности Нуратинского хребта. В ясном небе кружили стаей степные пустельги, они то все вместе резко пикировали в сторону бойцов, то почти сразу так же бойко взмывали вверх. Где-то на горизонте, вдали за обширным лугом, голубели топи рисовых полей. Афганцы, будто мрачные горные духи, хромые и обмороженные, двинулись туда.

Но не успели они пройти и одного таша – расстояния между крупными булыжниками, врытыми вдоль дорог всей Бухарии, – как услышали выстрелы и пронзительный свист, многократно усиленный эхом. Ещё через мгновение из придорожных камышей показались верховые, впрочем, не спешившие приближаться, ибо их было не более двух десятков против почти трёх сотен пришельцев.

Афганцы вскинули джезайли и стали выискивать цели, но Искандер-хан велел опустить ружья.

Приблизился парламентёр. Это был казак, который спросил, кто они такие и с чем пожаловали. Дойти незамеченными до Джизака, как помышлял Искандер-хан, оказалось невозможно, потому что казачьи разъезды шныряли повсюду и доходили даже до бухарской крепости Яны-Курган, гораздо южнее. Хан рассчитывал на более высокий приём, но выбирать не приходилось, пришлось сдаться хорунжему третьей уральской сотни. Искандер велел своим людям сдать оружие.

Это едва не привело к стычке, но хан первым протянул свою саблю хорунжему. Вид сабли с клинком из булата, содержавшейся в должном порядке, воодушевил офицера, но потом он с разочарованием разглядел на рукояти из слоновьей кости и добротно подогнанной крестовине зияющие оспины там, где прежде были драгоценные камни. Он с подозрением взглянул на высокомерного хана, но что-то во взгляде последнего поумерило пыл казака, и он не стал больше ни о чём допытываться. Кроме того, печальную картину довершал вид измождённых, кашляющих афганцев с отмороженными ушами. Так что казаки препроводили отряд к подступам Джизакской крепости и послали гонца с докладом к начальнику гарнизона.

Пришельцам велели располагаться прямо на земле, будто пленным, и даже не напоили их, хотя неподалёку возвышалась каменная сводчатая башня для хранения воды, какие строились над колодцами, чтобы тающий по весне снег по канаве затекал внутрь. Этой воды хватало до начала лета, а позже она высыхала от жары.

Пришельцев усадили на открытое место, прямо под лучами солнца. Хорунжий порывался отобрать знамя Искандер-хана, как будто взял его в бою, но ему этого не позволили. Тогда он с усмешкой велел спрятать эту жалкую тряпку и не раздражать взгляды добрых христиан. Он вообще вёл себя как петух, гордо обходящий свой курятник, словно он привёл не добровольно сдавшийся отряд, а пленных, которых захватил после всамделишного боя. Крашевский знавал таких служак и не питал к ним симпатии.

Горцы возмущались такой несправедливостью, а Крашевского успокаивал вид хмурых молчаливых казаков. По всему было видно, что они не считают хорунжего за своего. Вероятно, его им навязали «сверху», как часто бывает.

Почудился знакомый запах горящего кизяка. Крашевский помнил, что дрова и любой горючий материал был большой ценностью в туркестанском войске и вообще в степи. Кирсанов даже рассказывал, что за охапку саксаульника солдаты готовы были отдавать драгоценности, взятые в добычу, в то время как офицеры, у которых хватало связей, заказывали топливо аж из первого форта на Арале, и его доставляли по Сырдарье на пароходах.

– Боюсь, Яхья, мы здесь можем просидеть, пока Исрафиль[98] не затрубит в свой рог. Твоя голова теперь не