Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

С прибытием чужеземцев один оборотистый дехканин-вдовец обустроил в своём доме чайхану. Наёмники давно истратили последние медные монеты, и всё же возле этого заведения каждый вечер играли тени от трёх причудливых фанусов[94], оттуда потягивало жареной бараниной и кальянным дымом, а по улочке разносился треск игральных костей.

Крашевский не мог пройти мимо, ему захотелось поглубже вдохнуть приятные ароматы. Когда он приблизился к калитке, то увидел внутри Косоглазого, который расположился в углу. Он бы и не заметил своего недруга, если бы не потешного вида хозяин этой корчмы, который визжал и хохотал, пока Косоглазый лупил его трубкой от кальяна. Место, где расположился афганец, было завешено ковром, но один конец завесы откинут. Поляк увидел, что стол перед посетителем ломится от съестного и выпивки.

Косоглазый тоже его заметил.

– Эй, ты! Кафир!

С отчаянием, которое может испытывать только провинившийся, Косоглазый кинулся к поляку, по пути грубо оттолкнув чайханщика.

– Что ты тут делаешь, вшивый осёл?! – кричал он на ходу, захлебываясь.

Не ожидавший столь буйной реакции Крашевский попятился, но, когда наёмник кинулся на него с кулаками, был вынужден обороняться. Он оттолкнул Косоглазого, и тот остолбенел от такого нахальства. Перепугался и поляк.

– Огрызаешься, кул? – Косоглазый снова набросился на пленного, но был остановлен звонкой пощёчиной.

Крашевский, который вдруг обнаружил, что они на этой узкой улочке одни, дал волю накопившейся ярости. Стоило ему вспомнить о том, как этот негодяй сопел и причмокивал, глядя на изображение Лизы, так осторожность и страх уступили место гневу.

Косоглазый в ответ выхватил длинный кривой кинжал и ринулся убивать обидчика.

Ни один из участников потасовки не слышал глухого топота копыт.

– Что тут происходит? – рявкнул сердар Расул.

Косоглазый на мгновение задержал выпад и не успел окончить дело. Это спасло поляку жизнь.

– Я хочу зарезать этого ублюдка, Расул. Не вмешивайся! – заорал обезумевший Косоглазый.

– За что? – послышался голос Искандер-хана.

Это был его отряд, возвращавшийся с охоты.

– Хан, позволь мне убить его! Он меня оскорбил, и тому есть свидетели!

Косоглазый был уверен, что, несмотря на пустоту улочки, из окошек окрестных домов на них с поляком устремлены множество глаз. Да и чайханщик молчать не станет. И это было нестерпимо обидно.

Афганцы устремили взоры на хана. Косоглазый требовал исполнения одного из принципов пуштунвали – неписаного кодекса чести, по которому жили эти люди. Он не взывал к суду, чтобы наказать обидчика по справедливости, но готов был сам свершить месть, как того и требовал их закон. И как бы жалко и отвратительно ни выглядел брызжущий слюной Косоглазый, Искандер-хан должен был отвечать.

Никто и ничто не смело противоречить закону пуштунов – ни хан, ни даже шариат. Судьба Крашевского, похоже, была решена.

– Этот, – хан взмахнул нагайкой в сторону поляка, – добыча Бабака. Если ты сможешь выплатить возмещение, то я дам тебе зарезать его прямо здесь.

Косоглазый как будто заколебался. Но злость на то, что грязный кул осмелился унизить его пощёчиной, да ещё на глазах у местных жителей и чайханщика, была слишком велика.

– Я выплачу возмещение.

Хан кивнул. Крашевский, невольно отступавший в сторону хана, в котором видел единственное спасение, упёрся спиной в его коня.

– Я слышал, у тебя есть золото, Косоглазый. – Глаза хана метнули молнию. Сердца тех, кто давно служил под его знаменем, замерли, и даже самые отчаянные головы опустились, дабы избежать этого взора. – Так что ты сможешь возместить.

Все поняли, о чём говорил хан. Многие подозревали Косоглазого в том, что тот укрывает от товарищей часть добычи и тайком ест от пуза и пьёт запретное вино. Но откуда у него появились деньги сейчас, когда отряд давно не брал добычу и кошели остальных бойцов были пусты, оставалось тайной, и потому никто не смел открыто обвинять его. А теперь все смотрели на уставленный яствами стол в чайхане, и Косоглазый понял, что чайханщик будет свидетелем не только его позора, но и того, как он втайне от своих соратников обжирался и пил.

– Если он тебя оскорбил – я не вправе тебе помешать, – продолжал Искандер-хан. – Эй, Расул! Дай неверному саблю. Закон не запрещает обидчику защищаться. На всё воля Аллаха. Если ты зарубишь его, Косоглазый, то так тому и быть – я сохраню тебе голову, а Бабак не взыщет денег. Вот моё слово.

Косоглазый был уверен, что победит, даже если на этого жалкого кула напялят кольчугу и нагрудник, водрузят его на крылатого аргамака и вооружат огнём джиннов. Но он понимал, что, даже сохранив голову и золото, которое ему заплатил за доносительство Осман, жить среди этих людей он больше не сможет. Впрочем, Искандер-хан не единственный, кому нужны бойцы. Когда Косоглазый прикончит этого презренного кафира, он предложит свои услуги нуратинскому беку, а если потребуется – поскачет в Самарканд и присоединится к сарбазам Османа-токсабы. Для такого опытного воина везде найдётся тёплое местечко.

Он решился, перебросил кинжал в левую руку, а правой медленно вынул длинную саблю.

Афганцы расступились и образовали круг. Жители соседних домов, высунувшиеся было на улицу, с перепугу опять спрятались, позапирали двери и калитки, но с азартом продолжали следить за происходящим. Всем было интересно, чем закончится ссора среди чужаков.

Расул протянул Крашевскому плохонькую саблю с хлипкой, расшатанной гардой и, видно, только что использованную на охоте. Она была затуплена, в то время как сильно загнутый шамшир Косоглазого мерцал холодным синим блеском, сулившим только одно – смерть.

На поляка глядели враждебные взоры. Это конец, подумал он. Это не честный поединок, а казнь. Даже если каким-то чудом удастся свалить Косоглазого, окружающие, будто свора гончих, набросятся на пленника и разорвут в клочья.

«Впрочем, пан Ян Жигмонд, хан снова тебя удивил! Он дал тебе возможность умереть в бою, как шляхтич, а не как жалкий раб».

Косоглазый сделал первый выпад, вероятно, рассчитывая, что враг от страха повалится на землю и запросит пощады. Это был выпад, с которого начинали учить сабельному бою пятилетних ребятишек в подольском имении Крашевских. Ян легко увернулся и отвёл удар ребром сабли. Противники начали кружить, приглядываясь и примериваясь друг к другу.

Косоглазый понял, что кул не даст себя зарубить, как барана. Понял он и то, что имеет дело с опытным бойцом: новички не могут так свободно перемещаться и одновременно орудовать саблей. Но это его не смущало. Он был силён, сыт и зол. И у него был кинжал во второй руке.

Следующий замах, удар – и пленный снова отвёл его влево от себя, но плечо осталось без защиты, и кинжал, полоснув, рассёк его до самой кости. Крашевский издал вопль, но Косоглазый от радости завопил ещё