Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Правая рука Яна, державшая саблю, истекала кровью. Он учуял железистый запах, но боли отчего-то не было. Туловище и ноги помнили движения, которым обучал его дед. Будто в танце, Крашевский сделал несколько шагов…

«Боль придёт потом, Ян Жигмонд. Да такая, что запищишь громче монашки, которую застали за блудом. А пока у тебя есть минута-другая – пользуйся. Вольному помирать в поле – так, кажется, говаривал Кирсанов? Я ещё заставлю этих черномазых выпучить глаза!»

И рука Крашевского, вслед за ногами, заходила в изящном танце. Это была стародавняя польская крестовка, которой его зачем-то обучал дед. Теперь её защиты и выпады, казалось, применять было негде, ибо воины не носили больше доспехов, на сабли не крепились гарды-чашечки, защищавшие кисть, пешие бойцы не пользовались щитами или топориками-валашками, чтобы отводить удары. Крестовка нынче была не более чем фиглярством, но этот боевой танец настоящего шляхтича мог стать достойным концом его никчёмной жизни.

Крашевский рубанул сверху и горизонтальным блоком отвёл ответный удар. Потом проделал это ещё раз, и наблюдавшим показалось, что неверный вырисовывает крест своими движениями. Многие отшатнулись, но то, что он вытворял в бою, было неожиданно красиво. Каждое защитное движение становилось началом собственного выпада.

Косоглазый ничего не мог с этим поделать своей саблей. И только его кинжал норовил ещё раз достать плоть врага.

«А может, ещё поживешь, Ян Жигмонд? – внезапно поразила Яна очевидная мысль. – Ведь ты обещал прекрасной панне ещё раз погулять с ней по саду. Ты обещал помечтать вместе с ней. Грош тебе цена, ежели слово, данное самой лучшей из женщин, для тебя так мало значит. И грош тебе цена, ежели тебя зарубит пьяный кривой азиат, который ещё вчера доил коз в своём горном убежище!»

Он должен выжить. Он должен увидеть Лизу. Пусть даже потребуется десять лет провести в этой дыре!

И он перестал сомневаться и думать.

Пальцы разжались, и рукоять сабли совершила один оборот, пока кулак снова не сжался. Остриё теперь смотрело вниз.

Косоглазый решил, что кровоточащая рана наконец лишила руку соперника силы, и ринулся вперёд – добить поляка.

Крашевский отразил выпад. Клинок Косоглазого соскользнул по лезвию вражеской сабли к земле. Тогда невидимым движением кисти Ян развернул свой клинок и коротким, чётким контрударом по невозможной, казалось, линии, до самых внутренностей рассёк Косоглазому лицо. Этому старинному приёму, венгерской защите, дед научил его ради шутки. Применять его с нынешним оружием было всё равно, что заранее обрекать свою кисть на отсечение. Но здесь, в глухой бухарской крепости, он стал спасением.

Косоглазый повалился на колени, не успев довершить удар кинжалом, потом обмяк и рухнул щекой в землю. Зад его остался приподнятым, так что вся фигура напоминала склонённого в молитве старика. Глаза на рассечённом поперёк лице перестали косить.

– Стара курва! – выругался поляк и совсем неблагородно пнул покойника в живот.

Потом сплюнул и оглядел наёмников. И хотя сабля выпала из раненой, безвольно повисшей руки, взгляд его оставался волчьим.

Искандер-хан, наблюдавший за боем с коня, выехал вперёд и едва не задавил Крашевского.

Расул подбежал и угодливо взял поводья. Его глаза сверкали в освещённой факелами полутьме улочки.

– Теперь кафиру не избежать мести. Он не жилец, хан, – сказал он так, чтобы все слышали. – И уже никто не заплатит за него возмещение.

Хан улыбнулся:

– Разве кто-то посмеет обидеть моего гостя, Расул?

Он произнёс слово «нанауатех». Это означало, что Крашевский отныне не был ни пленным, ни тем более кулом. Он стал гостем самого Искандера, который взял его под своё крыло как сдавшегося врага, как путника, как страждущего, который обратился за помощью. И пока Ян находится под покровительством хана, ни один афганец не решится поднять на него руку.

Родичей Косоглазого здесь не было, а те несколько человек, что были его соплеменниками, стояли молча, ибо их терзал стыд за поведение мертвеца. Последнего теперь требовалось похоронить, и, может быть, через десять, через двадцать, через сто лет его потомкам достанется возможность отомстить. Остальные проходили мимо безжизненного тела не оборачиваясь и приветственно хлопали поляка по здоровому плечу, будто впервые видели.

Искандер-хан наклонился в седле и, подмигнув Яну, словно старому приятелю, сказал по-русски:

– Ты мне должен.

Короткие зимние дни тянулись для афганцев так же долго, как для умирающих, неспособных встать с постели. Первым своего племенного аргамака продал хан. Потом пришлось продавать фамильные драгоценности, выколупывать драгоценные камни из оружия, но и этих денег, вырученных у местного богача, хватило лишь на несколько дней. Затем коней стали продавать остальные, ибо их было нечем кормить, а самим есть хотелось ещё сильнее. Дехкане не зазнавались и давали хорошую цену, несмотря на то, что кони были исхудавшими и слабыми. Многим хватало одного взгляда на свирепых и голодных наёмников, чтобы поделиться с кем-то из них едой, но её было мало, чтобы прокормить три сотни человек.

Нуратинский бек по-прежнему не платил и сам всё время жаловался на отсутствие провизии даже для своих сарбазов.

Крашевский убил своего обидчика, и это позволило ему чувствовать себя мужчиной, а не боязливым бессловесным существом, то и дело вжимающим голову в плечи. Он вновь мог с достоинством глядеть в глаза и хану, и эмиру, да и русскому царю. Он был благодарен Искандер-хану за эту возможность и за подаренную волю. Как и за возможность вообще жить дальше.

Со дня смерти Косоглазого прошло почти три месяца. Хан часто приглашал Крашевского к себе. Теперь эти встречи не ограничивались одним-двумя вопросами. Искандер старался лучше выучить русский язык и стремился узнать как можно больше о боевой и походной жизни русских. Особенно его интересовало солдатское вооружение, осадная и полевая артиллерия, виды орудий, их дальность и меткость.

– Это дело мудрёное, хан. Русские офицеры изучают артиллерийское дело в инженерных училищах, корпят над книгами годами. Такого рода развлечения, признаться, не в моём вкусе. Полагаю, ты смыслишь в пушках гораздо больше моего, но вот что я тебе скажу. Орудия у них в ходу всегда, а хорошие пушкари – люди единичные и оттого всегда пользуются почтением.

Крашевский полагал, что этот бесспорно образованный, властный и доблестный человек стремится познать своего врага, дабы уметь лучше с ним воевать. И он рассказывал всё, что не могло бросить тень на честь дворянина. Конечно, он чувствовал некоторое сходство интересов, ибо оба они, как ему казалось, питают неприязнь к государю российскому. Но замечания хана часто заводили его в тупик.

– Значит, много мусульман в русском войске?

– Почитай, больше половины. Но то вспомогательные части, кочевники. А в пехоте служат и татары.

– И их не притесняют?

– Разумеется, нет, хан. Служат наравне с другими, справляют свои обряды, молятся…

– А ты? Ты отчего не молишься? – Искандер-хан вдруг вонзил в него острый