Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

может похвастаться светлыми кудрями, она свежа и чиста, как и подобает голове доброго мусульманина. Но у тебя ведь есть куртка ак-сарбаза, – сказал Бабак с хитрой улыбкой, которая недосчитывалась нескольких зубов. Бесцеремонно, как всегда, он раздвинул на груди Крашевского халат и двумя пальцами взялся за позолоченную пуговицу кирсановского кителя.

Крашевский понял, чего от него хотят.

– Эх, старый пёс! Неужто ты думал, что тебя, паршивца, да хотя бы и со мной, примут здесь с распростёртыми объятиями? Но, право, к нашему хану подобает проявить больше любезности!

Поляк скинул с плеч гревший его халат, отряхнулся, поправил наглухо застёгнутый мундир и уверенной походкой франта – будто на нём был шёлковый галстук, белые лайковые перчатки и парадный жилет, а не обветшалый китель, дырявые штаны и сапоги со стёртыми подошвами – двинулся к двум казакам, которым было велено стеречь бесоподобных горцев.

Один из них сосредоточенно ковырял в носу, и видно было, что он всецело поглощён этим непростым делом. Второй оказался более внимательным.

– Куды-ы? – протянул он и добавил для пущего устрашения: – Стервь басурманская!

– Ты что это, паскудник, знаков отличия не видишь? А ну пшёл вон, пся крев, а не то, клянусь Царицей Небесной, велю ремней из твоей спины нарезать!

– Ишь ты! – изумился казак и уставился на Крашевского как на ожившего мертвеца.

Но всё же чистая русская речь да барские замашки поляка смутили его меньше, чем бритая голова, увенчанная такиёй на бухарский лад, и усы нищего дервиша.

– Ты энто… Ну-ка живо… Того…

Крашевский хотел было рявкнуть подобно заправскому фельдфебелю, но решил не играть чужих ролей, покуда можно быть самим собой. Другое дело, что он поотвык от своей врождённой высокомерности.

– Вижу ты, любезный, не понимаешь, потому и прощаю тебе неповиновение. А теперь изволь-ка проводить меня к генералу Романовскому. Так и быть, я употреблю всё своё обаяние, дабы тебе за честную службу пожаловали целковый на водку. Уразумел?

– Дык как же, вашбродие?.. – ещё больше смутился казак. – Вы ж того…

Среди пехотных офицеров было немало российских татар, а среди милицейских отрядов и вовсе преобладали мусульмане. Но компания, в которой довелось встретить явно высокородного господина, своим видом тревожила казака. От трехсот худощавых, темнолицых пришельцев исходили миазмы, от которых пошатнулся бы даже святой отшельник, а их свирепые лица наводили на мысли о чертовщине.

– Генерал-то наш ишо перед праздником крещения Господня в Ташкент убыл. Нет его туточки… А у вас что за дело к нему, вашбродие?

– Вот что, голубчик, мне наши с ним дела растолковывать кому придётся не резон. А потому позови-ка сюда хорунжего. Пусть целковый достанется ему, а на тебя я буду жалобу писать.

– Как же это, вашбродие! – взмолился казак. – Господь с вами, идите себе. Я вам в провожатые Федьку дам, а сам туточки покараулю. Уж больно разбойничий вид у энтих стервецов… А вам к Родиону Васильичу надобно. Он у нас населением командует, покуда война не возобновилась.

– Саблин?! – изумился Крашевский, и в груди у него всё перевернулось. – А ну, веди!

Молодой казак вынул наконец палец из ноздри и деловито указал направление подбородком. Старший перекрестился вслед, но тут же принял суровый вид и повернулся в сторону развеселившихся горцев.

* * *

Зубцы крепостной стены, откуда безжалостно палили бухарские орудия, по-прежнему хищно вгрызались в небо. Крашевский шёл по тем самым полям, по которым прошлой осенью двигалась штурмовая колонна. Но теперь поля эти были приведены в такой порядок, что и не заметно было следов того ужасного боя: земля, вспаханная ядрами и взрывами, чернела стройными рядами, курчавые виноградники, которые лозами цеплялись за гимнастёрки солдат, уже протягивали свои зелёные завиточки; из саклей местных сартов, что кучками раскидывались вокруг стен на добрые полверсты вокруг, дымили очаги, а рядом покуривали трубки старики.

Разве что извилистая река Джилан-уты казалась изрядно ослабевшей, хотя ещё не наступил палящий летний зной.

Весна в Туркестане – время благодатное. Земля обильно покрывается травами, и исхудавший за зиму скот отъедается. Скотоводы стараются не упустить ни дня, ибо с наступлением жары природные корма попросту сгорят. А жара здесь наступает резко, да такая, что не то что трава – человек не знает куда себя девать. Оттого на лугах вокруг Джизака паслись многочисленные овечьи стада и пущенные на выпас табуны коней. А русские солдаты обустроили несколько коровников, к которым приглядывались здешние дехкане.

Повсюду мелькали белые выстиранные рубахи солдат туркестанской армии, которые показались Крашевскому такими родными. Куда-то бежал молодой парнишка. Одной рукой он придерживал кепи с развевающимся фартуком на затылке, дабы не слетела, а во второй тащил серый башлык, наполненный чем-то съестным. Туркестанцы приспосабливали свои башлыки для переноски патронов, и сей способ им так понравился, что и во время отдыха применяли его вместо сумки.

На том месте, где был ранен капитан – Крашевский не смог вызвать в памяти его фамилии, но помнил искривлённое лицо и улыбку, обращённую к бойцам, – располагались несколько солдатских палаток. На треножниках над костерками варилась каша, солдаты попивали местный чай кирпичного цвета и закусывали изюмом. Поляк силился разглядеть, уж не с этими ли удальцами ему довелось ходить в бой, но никого не мог узнать. Видно, теперь здесь стояла другая рота.

Повсюду ходили сарты с деревянными кастрюлями, обёрнутыми в полотенца. Внутри них, в пару, этажами громоздились друг на друга подставки, полные крупных азиатских пельменей. Их солдаты уплетали по нескольку штук, подтирая растекающийся по лицам жир. Проглотить такую штуковину за раз едва ли было возможно даже для молодых – обладателей вечно голодных ртов.

Но отдыхающих у костров было не так-то много. В расположении той же роты, на краю палаточного лагеря, маршировали музыканты. Совсем юные мальчишки колотили в барабаны и били в литавры, щедро получая подзатыльники от такого же безусого юнкера. Оркестр репетировал кто в лес, кто по дрова, чем приводил в отчаяние человека с дирижёрскими палочками.

Однако без этих шалунов, из которых вырастали военные музыканты, отлаженные манёвры, наступления, ретирады и прочие действия превращались в разгул скопища варваров. Да только теперь они упражнялись в исполнении не боевых команд и маршей, а пытались наладить гимн «Коль славен Господь наш в Сионе», дабы выступать в офицерской столовой.

Солдаты не любили долго стоять на месте. Даже несмотря на то, что бедолагам нечасто выпадала возможность бить баклуши: в лагерях их завсегда ожидала муштра, казённые строительные и восстановительные работы, а также занятия по теоретическому просвещению – особо нудные, которые они называли не иначе, как пустозвонством.

Вот среди лагерного сумбура и беготни, поверх непокрытых голов показалась чёрная камилавка священника, которая будто господствовала над округой, как Божья длань. Вокруг неё роились десятки солдат и плотной толпой заслоняли её обладателя. Воздух