Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

делах, предложил ему должность начальника джизакского населения. В Ташкент теперь съезжалось такое высокое общество, что неприметный, но энергичный тыловой офицер оказался там не востребован.

Кабинет только что покинул афганский царевич. Незадолго перед этим ему вернули оружие – ради того, чтобы он мог официально вручить его командующему войсками. Церемония состоялась, и теперь офицерам предстояло решить, как быть с этим удивительным человеком и его поистине устрашающим отрядом.

– Да сядь ты, бога ради, Родион Васильич! – раздражённо сказал подполковник.

С болью согнув ногу, Саблин сел.

– Ну, что скажешь? Сын Султан-Ахмеда, бывшего правителя Герата! К тому же внук покойного афганского эмира Дост Мухаммада. Каково?

– Что сказать, ваше благородие… Такой человек может оказаться полезным. Всё ж таки наследник престола, пусть и не самого крупного в афганских владениях. Нынче наследники Дост Мухаммада такую грызню за власть учиняют, что одному Господу известно, чем всё закончится.

– Что думаешь с ним делать? Не отправить ли его в Петербург? А там пусть в министерстве решают, как быть. Иного пути я не вижу.

– Отчего же, ваше благородие? Этот царевич добровольно отдался под власть государя, к тому же больно охоч до боя. Говорит, ежели возвратим его людям оружие и поставим на довольствие, то коней и боеприпас они сами добудут в бою. К тому же они привезли два ладных крепостных орудия. Остаётся только дивиться, как они волокли их через горы без тягловой скотинки. Такова традиция: хан не смел явиться без тартука[101] для ак-патши, сиречь к нашему государю. Вооружение у них неплохое – джезайли, старые британские ружья.

– Британские! – покривился Абрамов.

– Да. В своё время отцы этих горцев хорошенько потрепали войска Британского Раджа. Это ведь только позже Дост Мухаммад заделался британским ставленником и пользовался благосклонностью генерал-губернатора. С их поддержкой он овладевал афганскими княжествами, пока его владения не простерлись до границ Персии и… Бухары.

Подполковник сощурился и стал протирать очки. Войсковой старшина говорил о таких государственных делах, от которых у большинства туркестанских офицеров непременно закружилась бы голова и, чего доброго, случились кишечные колики. Где-то совсем не так далеко на юге, по ту сторону горных хребтов, гордой скалою возвышалась владычица морей, одна из крымских триумфаторов. Здесь, в Средней Азии, иной генерал или чиновник предпочёл бы отмахнуться от этого малоприятного факта. Однако подполковник понимал, что перед ним вовсе не какой-то простак, размышляющий о политике в сельском имении перед камином, но сведущий человек, который говорил с ним с довольно необычной, редкой в таких случаях откровенностью.

– Посему думаю – пускай себе службу несут. Видно, у этого царевича в Бухаре какие-то свои счёты остались. Кровная месть, не иначе.

– Очень может быть. Второй Кавказ, ей-богу, – кивнул Абрамов.

– Ежели у вас нет возражений, завтра объявим сбор – и пусть присягают государю и российскому знамени. А там можно им и оружие воротить.

– Под твоей командой служить будут, ежели так. А что, говорят, будто среди этих афганцев затесался вероотступник? Кажется, из наших беглых…

– Слышал, – согласился войсковой старшина, ни взглядом, ни одним лишним движением не выдав волнения, и соврал: – То не из беглых. Какой-то не то купчишка, не то мещанин.

– И чего, вздёрнем паскудника? – предложил Абрамов без нежностей.

– А зачем? – спокойно возразил Саблин. – Службу он государеву не нёс, не из военных. Дозволим ему теперь послужить, хоть бы и при афганцах.

– Дело твоё, – Абрамов махнул рукой и только теперь отпустил драгомана и писаря.

В этом человеке уживались два противоположных характера. Как и над большинством сколько-нибудь амбициозных офицеров в Туркестане, над ним витала тень Михаила Григорьевича Черняева. Гром от его деяний, или самоуправств, как предпочитали пописывать недоброжелатели в нескончаемых кляузах, потряс министерские кабинеты в Петербурге, и докатился до самого двора, а местные дехкане по сей день уважительно величали его не иначе, как Ташкентским Львом. И при этом, подполковник Абрамов слыл осторожным, вдумчивым артиллерийским офицером, доказавшим способность выполнять самые трудные боевые задачи. Однако такими крупными силами, а заодно целой новоприобретённой областью, ему командовать не приходилось. Судьба, в лице генерала Романовского, преподнесла ему возможность, которая возникает в жизни раз или два, и то, как он ею пользовался до сих пор, сбивало с него всякую спесь.

– Однако, с вашего позволения, Родион Васильич, вернёмся к нашим делам приземлённым… Генерал Романовский изволил увести больше половины войск, – сказал Абрамов и, понизив голос, добавил, как бы давая собеседнику понять, что он может рассчитывать на взаимную искренность: – Лучшую его половину, парадную. Будут получать ордена, пока бухарские посланцы заговаривают зубы нашему бравому генералу. А нам здесь мыкаться велено, что жеребчикам на привязи, пока ведутся мирные переговоры.

Войсковой старшина видел, что подполковнику не сидится на месте. Перемирие не соблюдалось, но приказа что-либо предпринимать по этому поводу не было. Ему доподлинно было известно, что сам эмир пребывает в Бухаре, а вокруг его Арка[102] реют знамёна всех его сановников и влиятельных людей государства. А Джизак тем временем сделался самым крайним, пограничным владением России, с немалым, но далеко не самым боеспособным гарнизоном. И силы этого гарнизона подтачивались неизвестным врагом. В воздухе витала тревога, назревало нечто более грозное, чем пограничные стычки.

Работы оказалось невпроворот. Подполковник Абрамов безуспешно пытался наладить внутреннее устройство края. Если в первое время не было пастуха, мастерового, крестьянина, который не явился бы засвидетельствовать свои верноподданнические чувства, то со времени таяния снегов, обстановка переменилась. Беспорядки и первые признаки возмущения начались с обмеления реки Джилан-уты, что текла по Джизакскому ущелью и питала город в летнее время.

– Я слышал, генерал Черняев наладил водоснабжение ещё до того, как занял Ташкент. А тебе потом надлежало водворить там спокойствие, с чем ты, Родион Васильич, расправился с блеском. Там теперь тишь да гладь. А здесь… Сам видел! Вокруг хозяйничают разбойничьи шайки, учиняют грабежи, убийства, разброд. Половина отряда валяется в лазарете с дизентерией и этой самой, чёрт бы её побрал, риштой[103]. Теперь дошло и до дезертирства.

Войсковой старшина понимал, что все эти заботы достались подполковнику по наследству от непобедимого генерала Романовского. Но отвечать было именно ему, ибо генерал своё славное дело свершил.

– Посудите сами, ваше благородие. Некто учиняет угон скота, подстрекательства, поджоги полей, запруды в верхнем течении Джилан-уты, дабы джизакцы, а заодно и гарнизон, страдали от нехватки чистой воды… Но и эти обстоятельства ещё не самые угрожающие. Третьего дня через Тамерлановы ворота прибыло несколько купчишек, и мне стало известно, что в обозримом будущем караванов больше не предвидится. Это означает, что цены на базарах вырастут ещё пуще, а стало быть, вырастет и недовольство относительно вас, – Саблин сделал нарочитую паузу, подчёркивая последнее слово. – Едва ли какой-то разбойник умел охватить