Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Не похоже это на перемирие… – повесил голову Абрамов.

– Не похоже, – согласился Саблин и продолжил делиться своими соображениями: – Из Бухары донёсся слух, будто эмир Музаффар пообещал подарить самаркандский вилайет тому смельчаку, который вернёт ему Джизак. Такой успех мог бы поспособствовать мирным переговорам в пользу эмира… В конце концов, он всегда будет волен заявить, что Джизаком овладел какой-нибудь мятежный бек, не признающий над собой его власти.

Абрамов выдавил из себя улыбку. Как слухи из Бухары доносились до ушей войскового старшины – оставалось загадкой, но он уже теперь мог поздравить себя с тем, что нашёл столь полезного человека. Подполковник поднял руки вверх, признавая своё бессилие, и, подтащив стул, сел рядом с Саблиным.

– Однако мы не видели ни одного бухарского знамени с тех пор, как начались переговоры. Значит, полагаешь, не сыскался ещё такой смельчак?

– Отчего же. Смельчаков с той стороны ущелья не меньше, чем с нашей. Правда, коль скоро все беки и хакимы распустили войска на время переговоров, а сами нынче наслаждаются обществом его светлости эмира в Бухаре, я задался вопросом иного свойства. Кто располагает достаточными средствами и, главное, влиянием, дабы осуществить этакую дерзкую авантюру, как истребление нашего отряда и занятие Джизака?

– Ну?

– Я предположил, что сей смельчак не кто иной, как начальник самаркандского гарнизона, и мой агент эту догадку подтвердил.

– Что ты за человек, Родион Васильич! Не удивлюсь, если ты внедрил своих соглядатаев к самому чёрту.

– Нужные сведения, ваше благородие, да вовремя полученные, порой могут сберечь много жизней…

– Да оставь ты, ради бога, эту церемонность! Без двух недель полгода, как мы с тобой бок о бок. Скажи лучше, кто таков этот самаркандский тактик?

– Извольте, Александр Константиныч. Поговаривают, что он ренегат, как раз из наших, но сего утверждать безусловно пока не готов. В Бухаре он известен под именем Осман-токсаба, сиречь подполковник, ежели по-нашему, и пользуется полным доверием эмира.

– Вот, значит, кто нам яму копает. Подполковник, говоришь…

– К сему могу добавить, что как в случае успеха авантюры, которую решил предпринять этот токсаба, так и в случае её провала, достоинство эмира останется незапятнанным. Ибо кто он, этот подполковник? Не более чем вероотступник и предатель, которого он пригрел от сердечной доброты.

Абрамов больше не мог усидеть на месте и вскочил, прохаживаясь взад-вперёд в глубокой задумчивости. Он даже снял с головы кожаную шапочку, которая неизменно покрывала его макушку с тех пор, как он получил ранение во время штурма Пишпекской крепости неподалёку от Верного более пяти лет тому.

В нём боролись противоположности, и Родион Васильевич наблюдал за этим внутренним противостоянием не без удовольствия, ибо сам являлся его причиной. Действовать без приказа из Ташкента, на свой страх, было решением непростым. При любом раскладе командование за такое самоуправство по голове не погладит, даже если эта голова покрыта шрамами от боевых заслуг.

– Вот что, Родион Васильич. Пожалуй, пора нам размять косточки. Право, гоняться за конокрадами мне порядком наскучило. Не совершить ли нам прогулку до Янги-кургана?

Эта крепостца раньше служила постом для сбора пошлин с караванов и замыкала собой Джизакское ущелье с другой стороны двух горных цепей. После успешного штурма Джизака туркестанцы заняли это укрепление, и по распоряжению генерала Романовского сапёрная рота подорвала все укрепления, с чем и воротилась обратно.

Абрамов с улыбкой глядел на потолок и стал мечтательно перечислять:

– Возьмём на прогулку твою уральскую сотню, а заодно афганский отряд. Прихватим три ракетных станка. Право, артиллеристам моцион будет не лишним. Киргизскую милицию пригласим, сводный батальон из охотников сколотим, сухарей соберём деньков на пять да патронов по шестьдесят на ружье. Свежим воздухом подышим, может, и запруды в верховьях реки сыщутся, а бог даст – волчье логово обнаружим.

Саблин встал и едва выгнув ноющую ногу, щёлкнул каблуками. Он был совершенно удовлетворён тем, что сумел побудить в подполковнике первое его качество, и открыл ему, как воспользоваться предоставленной возможностью. В подобных условиях тот, кто обладает достаточной дерзостью, чтобы не следовать писаным в чистеньких кабинетах правилам, и достаточной хваткой, чтобы не прогневить Фортуну, выходит победителем и тем может послужить отечеству ещё лучше. И доселе к этому ближе был самаркандский токсаба.

Крашевский обрил голову и избавился от проросших волос. Затем остриг усы и обнаружил, что их кончики по-прежнему буйно торчат кверху даже без специальных средств. После этого он принялся водить саблей по точильному камню. Перед ним лежала фотокарточка, и он исподтишка поглядывал на неё глазами побитого пса, как будто что-то выясняя с изображением.

Своими глазами Бабак наблюдал, какое пагубное воздействие оказывает на человека идол.

– Собака верна, а женщина – ложь и обман, – изрёк он грустно и похлопал Крашевского по спине.

В образцовом порядке рядом лежало вооружение афганца: непритязательная сабля с хорошо заточенной, некрупной елманью, дедовская, лёгкая, но по-прежнему действенная булава – об этом могли засвидетельствовать головные боли, всё ещё терзавшие Крашевского по ночам, небольшой круглый щит и несколько кинжалов. Не хватало только многозарядной винтовки, которую Бабак обменял у афганца-тарзи, а тот, в свою очередь, когда-то снял с убитого британского офицера.

Прошло несколько дней с тех пор, как с Нуратинских гор спустился отряд звероподобных, оборванных афганцев. Некоторых обмороженных отправили на излечение в Ташкент с позволения хана, других осмотрел доктор и разрешил оставить на попечении соратников. Пушки, которые хан преподнёс в качестве подарка государю императору, проделав поистине необыкновенный путь, были возвращены на место – туда, откуда они были сняты полгода назад при отступлении – на стены Джизака. В качестве ответной любезности Искандер-хану и сердару Расулу подарили четырёх откормленных скакунов, по два на каждого.

В торжественной обстановке, при выстроенных пехотных батальонах и казачьих сотнях, хан присягнул государю российскому перед строем. Присягнули и его воины. Некоторые на этой церемонии были одеты в латаные-перелатаные мундиры, снятые с английских солдат, погибших у Гандамака, другие на самаркандский манер – в халаты с яркими орнаментами, третьи носили кольчуги с нагрудниками прямо поверх домотканых рубах-камиз, спадающих на мешковатые хлопковые шальвары.

И среди них давал присягу дворянин Подольской губернии Ян Крашевский, облачённый в тёмную безрукавку и неширокий тюрбан из длинной полоски ткани, с двумя свисающими на плечи кончиками. Его никто не узнал среди смуглых лиц, к тому же упрятанных под бородами.

Когда пришло время возвращать афганцам их оружие, согласно приказу командующего джизакским отрядом, произошла проволочка. Многим вернули сабли-шамширы, копья и пики, старые фитильный ружья, и Крашевский оказался в их числе, хотя и не пошёл на склад. Саблю, которую Искандер-хан подарил своему гостю, принёс раздосадованный Бабак, хотя сам он оказался среди многоопытных воинов, которые недосчитались своих винтовок.

Обобранные афганцы стали возмущаться отсутствием на складе