Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

ушли. А здесь ежели половина отряда осталась – и то благодать. – Отец Андрей замедлил шаг, видя, что слова и попытки отвлечь мрачные думы не достигают цели. – Где ночевать-то собрался? Ежели негде – ко мне приходи. Да не переживай попусту, я тебя к исповеди понуждать не буду… покудова, – улыбнулся он и вынудил поляка сделать то же.

– Есть где ночевать, отче, – смущённо произнёс Крашевский.

– Тогда чаёвничать приходи. Выслушаю то, что сам поведать пожелаешь. Вижу, муки тебя терзают. Ежели пастырского наставления не потребно, так дружескую помощь, по силе своей, окажу. Ну?

Отец Андрей видел тщетность своих уговоров и уже страдал от невозможности помочь измученному душой и телом человеку. Но не в его правилах было опускать руки при первых неудачах, ибо был он человеком здравого ума, одновременно деятельным и терпеливым. Ищущий, поистине, находит, и стучащему отворят.

Он вновь обнял Крашевского и решил дать ему и себе немного времени, дабы подумать и привыкнуть к случившемуся.

Ян молча обнял его в ответ, повернулся и побрёл прочь.

Шум лагеря как будто проплывал мимо него, пока он шёл обратно. Он желал одного – оказаться среди молчаливых афганцев, прореветь что-то непотребное, выругаться, глядя во всепонимающие глаза Бабака. И тот непременно что-то пошутит и улыбнётся щербатой улыбкой. И вместо штофа виноградной, которая подарила бы поляку временное забытьё и ещё большие муки поутру, нальёт ему какого-нибудь жидкого бульона – только чтобы угомонить кричащий желудок, согреть в груди, да упокоить на сон.

Когда он пересекал лагерь, то услышал, как офицер зачитывает какой-то манифест выстроенным в два ряда скалившимся солдатам. Рядом с офицером стоял ещё один, гордо выставив ногу вперёд, будто древний завоеватель.

– Император и самодержец Всероссийский, царь Польский и Великий Герцог Финляндский… – резануло ухо Крашевского. И заинтересовавшись, чего там пишет правитель Польши, поумерил шаг. – В ознаменование особого монаршего благодеяния, за подвиги мужества при взятии бухарской крепости Джизак жалуем подпоручику Александру Волошину императорский орден Святой Анны четвёртой степени. А Второму Сибирскому линейному батальону объявляем благодарность и повелеваем выдать по рублю серебром каждому рядовому…

Щедр польский царь! Благодарит за молодецкую службу. Крашевский пригляделся к награждаемому офицеру и по его внешности попытался определить, напоминает ли он того бравого капитана, чьи кишки он волок по вспаханному ядрами полю, или молодчика Кирсанова, как оказалось, геройски сбежавшего из плена, да ещё вызволившего посольство. Но Кирсанов, хоть и был туп в деле командования солдатами, всё же обладал храбростью, и, может быть, последуй он советам отца Андрея, со временем стал бы отличным офицером и даже сделал бы себе карьеру.

Но разобраться он смог, только посмотрев на лица солдат – лихие, нагловатые, ухмыляющиеся. С такими бойцами будь ты даже хромым ослом, присланным из Петербурга, возьмёшь и Ходжент, и Джизак. А вот самодовольная рожа подпоручика скорее походила на изнеженное лицо сынка какого-нибудь провинциального помещика, пристроившего сына командовать ротой.

Солдаты между тем потирали руки от всемилостивейше дарованного рубля на брата и предвкушали знатную попойку после посещения каптенармуса.

Может, Кирсанов и правда думал, что Яна прикончили, кто знает? А то, что он похвалялся выдуманными подвигами, что с того… Крашевский бы тоже похвалялся. Не рассказывать же приятелям о том, как лежал бревном в обмоченных штанах, как жадно хлебал воду из луж, будто это божья роса, или как скулил по ночам, когда тебе снилась матушка.

На что Ян рассчитывал, когда валялся в грязи, боялся каждого взгляда своих пленителей и мечтал вернуться? Что Грейф выбежит к нему навстречу с объятиями, а Саблин устроит в его честь бал и велит фейерверки жечь? Что ему простят мятеж и вернут наследственные земли, дабы он в своём Подольске снова стал баламутить польскую и литовскую шляхту? Хотя баламут из него ещё тот… Саблин ведь верно подметил, что ему бы музицировать и охотиться, писать статейки для европейских журналов да провозглашать тосты за Речь Посполитую. А для стоящего дела, полного трудов и лишений, он годен не больше, чем телёнок для скачек.

Прежде Ян был здесь чужим, ссыльным мятежником. Теперь он бывший пленный, и все будут сочувственно хлопать его по плечу, мысленно представляя себе всякие ужасы, которые он должен был пережить в плену. Пожалеют, повздыхают, поахают – и забудут.

Лиза, возможно, бросится к нему на грудь, обнимет как родного. И будет за ним ухаживать так же искренне, как за рабами в Ташкенте. Ведь она тоже будет его жалеть. И разве можно ставить ей в вину её доброе сердце?

Впрочем, она ведь пребывает в уверенности, что он погиб, теперь её сердце свободно и она вольна отдать его другому. Да хотя бы Кирсанову.

В общем, Елизавете Степановне вовсе не обязательно знать, что из плена вернулся ссыльный шляхтич Ян Жигмонд Крашевский. Разве мало кому нужна её помощь и утешение? Не обязательно это знать и Кирсанову, ибо, вероятно, этот болван крайне обеспокоится, когда узнает, что свидетель его «подвигов» воротился невредимым. А Саблин и так узнает всё, что ему требуется, и, пожалуй, упечёт Крашевского куда-нибудь в Сибирь, на вечную каторгу, поскольку даже из туркестанской глуши этот польский смутьян сумел убежать.

Гори оно всё огнём!

Вернувшись к своим горцам, Крашевский наконец позволил чувствам вырваться наружу. Он уже привык, что к нему относятся как к блаженному. Но притерпеться к тому, что Бабак понимал его, пожалуй, даже лучше, чем какой-нибудь шляхтич, было непросто.

Ян подошёл к месту, где оставил свои пустые ножны и подаренный ханом халат. Потом он снял китель, достал из карманов свои вещи и швырнул его подальше от себя, прямо на пыльную землю.

В руках у него осталась фотокарточка. И священный Коран.

Он услышал копошение и, обернувшись, увидел, как меланхоличный Бабак отряхивает брошенный китель. Афганец не смотрел на него, а только уложил мундир на бревно и расстелил поодаль свой коврик. В окрестностях Джизака азанчи не призывал к молитве, но город и добрая половина гарнизона в этот миг молча склонили головы в сторону священной Каабы.

* * *

Несмотря на беспрестанно ноющую рану в ноге, войсковой старшина Саблин вытянулся. В углу кабинета сидел писарь, а по правую руку стоял переводчик с персидского. У окна пыхтел папиросой временно назначенный на должность командующего джизакским отрядом подполковник Александр Константинович Абрамов.

Кабинет, устроенный в цитадели Джизака, был обставлен в азиатском вкусе, с неизменными коврами на полу и на стенах. Посередине стоял доставленный ещё по приказу генерала Романовского массивный стол красного дерева, но ни подполковник, ни войсковой старшина, им не пользовались. Абрамов был наслышан о том, как этот Саблин наладил мирную жизнь в Ташкенте, и как человека, лучше других понимающего в азиатских