Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

нарезных ружей, револьверов и особенно их излюбленных джезайлей, на что полный, румяный интендантский чиновник только разводил руками в попытках уладить дело мирно. Но толпа черноглазых афганцев с разноцветными чалмами на головах и не думала рассеиваться перед его строгим взором, и он был вынужден топнуть ногой.

– Ух, собачьи морды! Чего удумали?! Русского офицера заподозрили в… – от негодования слова застревали в глотке, – …в этом самом?.. Воры, мошенники! Да будь моя воля, я бы вас всех! К столбу!

Гневные возгласы, вскоре превратившиеся в гул праведного возмущения, оставили толстокожего интендантского чиновника равнодушным. Взгляды, способные повергнуть в ужас любого мало-мальски знакомого с суровыми обычаями этих горцев, утопали в его каморке, как вода в дырявом кувшине, и не причиняли никакого вреда.

– Пошли вон, говорю! А не то свистну казачков! Они уж вам такой доброй стали дадут понюхать, от которой ваши носы поотвыкли!

Воины были вынуждены вернуться в свой небольшой лагерь за пригородскими постройками поздно вечером. Ни от самого чиновника, ни от офицеров, которые явились на шум, ничего добиться не удалось.

Бабак чувствовал себя опустошённым и даже несколько беззащитным, хотя и успел начистить своё холодное оружие. Он не переставал отплёвываться, протестуя против несправедливости. Но Крашевского это как будто не трогало.

– Пока ты сидел здесь, Яхья, и печалился по поводу своей жены, я всё разузнал. Видно, нам придётся воевать голыми руками, – в негодовании он едва не пнул свою саблю, но вовремя спохватился, и заместо этого сплюнул. – Аллах, ох и осрамились же мы, когда пошли жаловаться хану! Он нас пристыдил, как слепых щенят, а потом, как этих же беспомощных созданий, ткнул мордами в наши же испражнения. Если русские пожелали забрать наши ружья, значит, сочли это оружие достойным того, чтобы преподнести ак-патше. А если мы посмели возмутиться этим решением, значит, поставили под сомнение его слово, которое он дал начальнику, и теперь наше место среди женщин, что доят коров в ташкентских кишлаках! Мы отныне – пешая рота, вот его слово. Ха-ха! А оружие, если Аллаху будет угодно сохранить наши шкуры на недостойных костях, велел раздобыть у бухарцев. Да только откуда у сартов возьмутся такие ладные джезайли, а, Яхья?

После того, как Косоглазого поглотила земля, Бабаку стало скучно. Одно из немногих удовольствий, которые получал этот неунывающий человек, заключалось в беседах с Крашевским. Он по-прежнему не мог сдержать смеха, когда поляк отвечал на его вопросы или возгласы так, как будто понимал пушту. Ян знал об этом и услыхав вопросительные интонации щербатого Бабака, что-нибудь да отвечал, и придавал себе вид сосредоточенный и респектабельный. Так они нередко разговаривали – каждый о своём, и оба находили забавной эту свою игру. Но в последнее время Крашевскому было не до него. И уж тем более не до пропавшего оружия.

Чувства разрывали душу на части, но ему предстояло принять тяжёлое решение. Какой путь ему выбрать? Отправиться вместе с Искандер-ханом в Петербург, поступить в лейб-гвардейский полк и по праздникам иметь счастье лицезреть императора? Или найти бесславную смерть и быть похороненным своими соратниками в са́ване, с ликом, обращённым к Мекке?

В любом случае, покинуть русский лагерь казалось наиболее достойным выходом. Репутация Кирсанова не пострадает, а у него останется память об их короткой дружбе. Отец Андрей, конечно, разочаруется, что не привёл ещё одну овечку в своё стадо. Но и этому замечательному во всех смыслах человеку не помешает поумерить свою гордыню, с улыбкой думал поляк. Саблин оказался не столь уж всеведущим: он не заметил в отряде афганцев бывшего ссыльного, а с Антоном Казимировичем он едва ли будет иметь удовольствие когда-либо увидеться вновь.

А что касается Лизы… Крашевский не верил, что она могла так просто забыть его и броситься в объятия первого попавшегося офицерика, пусть тот и выставлял себя героем. Его терзала самоедская догадка, будто всё, что с её стороны было, – не любовь, а всего лишь женская игра и от этого приходилось пенять на свою неизмеримую тупость, на то, что не сумел отличить лёгкий флирт от чего-то большего.

Но она думала, будто он погиб! И подлец поручик не только способствовал распространению этой лжи, но и воспользовался, чтобы забрать у него Лизу!..

– Может, зарезать этого толстяка со склада, как думаешь, Яхья? Всё в руках Аллаха… Хан, конечно, будет мною недоволен, но что поделать? Иначе, боюсь, без винтовки я стану беспомощным. Мои старые ноги меня не донесут, чтобы ринуться в рубку с бухарскими сарбазами. Повалюсь на полпути, и эти неряшливые тарзи разнесут слух, будто я обделался ещё до сражения!

Да ведь и поручик был уверен, что он кормит червей где-то у караван-сарая близ Самарканда…

Мысли снова упирались в непреодолимую стену, и Крашевский возвращался к единственному решению. Гордыня сжигала его изнутри, и он намеревался потушить её в бою, рядом с суровыми воинами Аллаха. И пусть ради этого пришлось присягнуть русскому самодержцу – иного пути Ян не видел. Таким образом, первый шаг он уже совершил.

– Правда, наш хан теперь служит ак-патше… Вот ты мне и скажи, Яхья, лучше зарезать его и обставить так, как будто я сделал это неумышленно? Или следует пырнуть неглубоко и уберечь шайтана от встречи с таким свиноподобным негодяем? Какой бадал[104] взыщут твои соплеменники? Фаранги у нас в горах за такие дела в зубы не смотрели. Вешали. Правда, обычно не того, кто совершил нападение, а первого попавшегося, – Бабак хохотнул, не выказав никакого возмущения.

Крашевский полил саблю мутной водой, обсушил и уложил в ножны, решившись на следующий шаг. Однако на последний и главный, который доставит его на другой конец пропасти, он пока не мог осмелиться даже мысленно. Поэтому после небольшой заминки он всё-таки поднял фотокарточку, вытер рукавом и засунул во внутренний карман. Потом обернулся и спросил:

– Где твоя винтовка, старик? – он указал на оружие Бабака и похлопал его выше груди. – Небось обменял на пару жирных баранов, а?

Глаза Бабака улыбнулись.

– Страсть как хочется крепкого бульону, да с лучком! – Поляк погладил себя по животу.

Прежде чем уйти, он с хрустом распрямил спину, пристегнул к поясу ножны и махнул довольному Бабаку рукой.

Глядя ему вслед, афганец кивнул в знак признательности. Как всегда, ему хотелось верить, что светловолосый его понимает. Теперь осталось только решить, ударить толстого интенданта не смертельно, выше груди, или вспороть брюхо, как показал его приятель.

Глава афганского отряда временно поселился в доме бакши, смотрителя персикового сада одного из джизакских богачей. Домик стоял на отшибе, далеко за стенами города, и представлял из себя почерневшее от огня строение с наспех уложенной крышей из тростника. По всей видимости его