Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

– Я бы не стал переводить это уважаемому гостю. Он мусульманин, к тому же знатный, и может на такое предложение оскорбиться. Имя этого бека, сердар Бабак ибн Муттаваль аль-Захир Кандагарский. Он приближённый афганского принца Искандер-хана. Слышали вы о нём?

– Как же, как же, доводилось! – закивал Татаринов.

Больше всего Крашевский переживал за то, что Бабак улыбнётся и обнаружит свой неблагородный, но от того не менее устрашающий щербатый рот. Но афганец вёл себя согласно уговору: перед вторжением поляк долго жестикулировал и показывал, как ему следует себя вести.

– Войсковой старшина Саблин с ведома его высокоблагородия Грейфа просил меня сопровождать знатных афганцев, дабы они имели возможность освоиться в наших местах, – объяснил Крашевский вполголоса, как бы стараясь не потревожить покой вельможи.

– Понимаю, понимаю. А вы… вы что, изъясняетесь на их языке?

– Этого не требуется. Хан и его приближенные знают немного по-английски.

Секретарь водворил чайник на маленькую, наполовину врытую в землю печку наподобие тандыра, и залил туда воды из ведра. Блуждающий взгляд Татаринова прыгал со стола, где всё ещё беспорядочно блестели несколько монет – на Крашевского, с пола, на котором валялись набухающие ассигнации – на чайник, и старательно избегал ненароком коснуться глазами афганского аристократа.

– Чем… Чем могу быть полезен, сердечный пан Крашевский?

– Дело у нас весьма деликатное, – ответил Крашевский, поклонился афганцу, будто испрашивая его разрешения, и заявил: – Ружья. У гостей командующего пропали ружья.

Поведение шляхтича сбивало с толку. Татаринов привык видеть его не иначе, как с надменно-выпрямленной осанкой и взглядом, способным либо пришибить подобно барской плети, либо заставить почувствовать себя досадным недоразумением на его пути. И вот теперь этот высокомерный пан вёл себя так, как будто выбрался из жуткой передряги, после которой грешные души навсегда обращаются к Господу. Или к водке.

Он непрестанно нагибался и что-то говорил мусульманскому вельможе. Тот, в свою очередь, то кивал, нахмуря брови, то наоборот, отрицательно качал головой, и от этого делалось особенно не по себе. Впрочем, голова секретаря покрылась каплями пота с душком сразу после того, как было сказано о ружьях.

– Помилуйте, пан Крашевский! – немного замявшись, секретарь глубоко поклонился Бабаку. – Мурза… Мурза аль-Захир… Я ничего не слышал о ружьях…

Здесь он стал жертвой того самого взгляда, который заставлял людей низшего сословия сгибаться вдвое, хотя и являлся дворянином в первом поколении. Когда приподнялся афганец, секретарь вовсе попятился и хотел закричать о помощи. Но Крашевский удержал этого башибузука, после чего подошёл к Татаринову с обеспокоенным выражением лица и отвёл его в сторонку.

– Ох, Милентий Николаевич, зря вы так… – шёпотом произнёс Крашевский. – Мы, кажется, не первый день приятельствуем, поэтому поведаю вам всю истину, как она есть. Пользуясь своим положением, я убедил хана не принимать поспешных решений относительно вас. Так что визит этого человека – пока только предупреждение. Но вот относительно вашего знакомого интендантского чиновника я оказался бессилен. Давеча этот уважаемый мурза наведался к нему… И он указал на вас.

– Но позвольте… Как это указал?

– Нехотя указал, должен вам заметить, с тяжёлым сердцем. Однако, Иисус-Мария, винить его в малодушии я бы не осмелился! Видите ли, закон у этих людей нехитрый. Тем, кто был уличен в воровстве, они отсекают кисть, – Крашевский сопроводил слова соответствующим жестом и с опаской оглянулся на афганца.

– Но как же… – Татаринов стал заикаться, но вскипевшее возмущение было вмиг задавлено ужасом. Он ещё сильнее понизил голос: – Отчего же вы не донесли начальнику населения? Это же форменный произвол!

Крашевский покачал головой.

– Так я и намеревался поступить. И только одно обстоятельство меня удержало. Интендант ведь во всём сознался. И теперь, Боже милосердный, я бы за ваше долголетие не поручился. Слышали вы что-то о кровной мести?

– Как это кровной? Почему кровной-то? – голос секретаря дрогнул, и Крашевский почувствовал, как мелкая дрожь охватила его пухлые, розовые руки.

– А как вы думали, Татаринов? Любой из людей хана с радостью примет на себя труд привести в исполнение его вердикт, – он снова хлопнул тыльной стороной ладони по запястью. – И тогда командир джизакского отряда, как бишь его…

– Подполковник Абрамов…

– Вот-вот. Что, по-вашему, сделает подполковник с таким нарушителем спокойствия?

– Расстреляет?

– Именно, любезный. Вот тогда-то и прольётся горская кровь.

Татаринов отшатнулся. Он выпучил глаза и с отчаянием схватил поляка за рукав:

– Пан Крашевский, что же делать? Да ведь эти мультуки я уже продал киргизам из союзной конницы…

– Деятельный вы человек, Милентий Николаевич. – Крашевский одёрнул руку. – Я пришёл к вам как к другу, убедил хана уладить дело миром.

Афганский мурза явно проявлял нетерпение. Его рука уже покоилась на рукоятке одного из кинжалов, длиной в цельный локоть.

– Теперь прольётся кровь… – Крашевский закрыл глаза, как будто устремив мысли к Господу.

Татаринов взвыл по-телячьи и вцепился в поляка так, как если бы позади него внезапно разверзлась пропасть.

– Господи прости! Я ведь вспомнил! Пан Крашевский, сердечный, я вспомнил! Ведь несколько стареньких винтовок ещё остались. Пан Крашевский не покиньте же меня в трудную минуту! Кто же знал, покуда игра шла втёмную? Это кабан-интендант уверял меня, будто мультуки трофейные, вот я их и пристроил. Говорю как на духу!

У Крашевского не было причин сомневаться в успехе своей партизанской вылазки. Татаринов был обложен со всех сторон: в своих делах он прибегал к помощи слишком многих посредников, среди которых некогда оказался и он сам. Подавать жалобу для него было все равно, что расписываться в своём приговоре.

– Давайте всё что есть. А остальное я беру на себя. Чёрт бы меня побрал, мне не впервой оказывать вам покровительство, Татаринов! – Наконец Крашевский сжалился, видя, до какого жалкого состоянии дошёл коллежский регистратор.

Будто соглашаясь ходатайствовать за него перед вельможей, он похлопал его по спине и с глубоким вдохом пошёл к Бабаку.

Афганец поднялся и, отодвинув Крашевского, сделал два шага в сторону Татаринова, который едва не вручил богу душу.

– Инна Мааль-Усри Йусраа[106], – медленно, зловеще проговорил Бабак.

Он упёр кончик костлявого пальца в грудь секретаря и добавил на пушту, обращаясь уже к поляку:

– Он похож на среднего брата моей жены, Яхья. Когда старейшины приказали ему жениться на старухе Шахрияр из кишлака Шинданд, он тоже обделался от ужаса, как будто это могло ему помочь!

И тут случилось то, чего опасался Ян: афганец захохотал, разинув пасть так, как будто собирался поглотить весь воздух. Но опасения оказались напрасными. Последнее, что он увидел перед уходом, было мертвецки бледное лицо Милентия Николаевича.

Даже успешная ночная вылазка не поспособствовала крепкому, мирному сну. С первыми петухами Крашевский очухался разбитым, равно как и во все предыдущие дни у Джизака. Он бросил сонливый взгляд на своего подельника, который проспал предрассветную молитву, но, казалось, нисколько от этого не пострадал. Он растянулся на земле и ласково обнимал вороченную