Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Хозяин усадил Крашевского перед низким круглым столиком на подушки, брошенные прямо на пол. Стол покрывал небогатый дастархан: горка треугольных мясных пирожков, испечённых в тандыре, и такая же горка круглых, с потрошками и печенью, обжаренных в масле со всех сторон. На соседней тарелке были как придётся разложены нарезанные кусочки копчёного курдючного сала, приправленного красным перцем, и пара дутых бутылок мадеры, которые привлекали особое внимание.

– Машаллах, мой друг, машаллах! – не мог нарадоваться Ибрагим и самой встрече, и особенно внешнему виду поляка. Если не считать казуса с кавушами, того было не отличить от благопристойного мусульманина. – Разумному достаточно намёка. Приложим же наши старания к опустошению этих сосудов!

– Признаться, я порядком соскучился по пристойным угощениям. Среди моих соратников такие напитки не очень-то в ходу.

– Горцы они и есть горцы. За их свирепый нрав Аллах не удостоил их ничем, кроме козьего молока, а потому они вынуждены набрасывать покрывала набожности на свои мрачные лица.

– Э-э, ты бы нашёл общий язык с моим новым приятелем! Правда, за подобные речи он мог бы зарезать тебя, как овцу, и скушать печёнку на завтрак, но перед этим вы бы превесело провели время.

Ибрагим поморщился от такой перспективы и стал разливать мадеру в две круглые пиалы.

– Вот мы и сошлись вновь. И вновь виной этому начальник Саблин.

– Вы теперь и сами могли убедиться, каким тонким чутьём обладает этот искушённый человек. Поистине его душа не поддаётся подстрекательствам шайтана, – сказал Ибрагим и заговорщически добавил: – Ведь он по-прежнему держит мой товар в сохранности в Ташкенте, хотя мог давно его распродать и изрядно нажиться.

Поляк не смог сдержать смеха. Как ему помнилось, в Ташкенте купец говорил о начальнике совсем иными словами. Впрочем, веселиться Яну пришлось недолго. Родион Васильевич не счёл возможным посвятить его во все детали, перепоручив это заботам Ибрагима. Не рассказал он и о том, какую роль играл в попытке вызволить пленных из афганских цепей, хотя это обстоятельство с некоторых пор Крашевского крайне волновало.

– Да, мне также довелось изменить своё мнение о нём. А теперь расскажи, Ибрагим, как ты здесь оказался?

– Эх, Аллаху лучше известно, дорогой господин Яхья. Прямой путь моей честной жизни натолкнулся на непреодолимую скалу, имя которой Осман-токсаба, неблагодарный шакал! В награду за услугу, которую я ему оказал, когда вы были пленниками Искандер-хана, он вознамерился привести меня в обитель воздаяния раньше положенного срока. Он пожелал обратить меня, купца из благородной Бухары, наравне со всеми этими маленькими самаркандскими лавочниками, – в своих сарбазов. Поэтому я был вынужден покинуть священный город и бежать в Джизак, уподобившись барашку, который обнаружил себя в числе приговорённых к жертвоприношению. И вот я снова вынужден принимать дорогого гостя в какой-то жалкой мазанке…

– Так ты что ж, сбежал от рекрутского набора?

– Наш царственный падишах вручил Осману-токсабе бразды правления над самаркандскими войсками. Но этого оказалось мало ненасытному зверю, и он стал набирать новое войско из всех, кто имел несчастье попасться ему на глаза, дабы идти войной на христиан. Тогда Аллах очистил мои глаза от беспечности, и я сумел разглядеть истинную сущность этого подлеца. Придёт время, и он, как бездомная собака, не сумеет отличить кость от ноги своего господина.

Неудобный сосуд не мешал Крашевскому смаковать мадеру, происхождение которой с одноимённого острова не вызвало у него никакого сомнения. Он сидел на мягких подушках и наслаждался краснобайством возбуждённого бухарца.

– Но разве не его светлость эмир дирижирует сим воинственным оркестром?

Ибрагим склонил голову. Но не от огорчения, как подумал было поляк, а для того, чтобы с бо́льшим успехом опрокинуть в глотку целую пиалу креплёного вина.

– Господин Крашевский… или лучше буду называть вас господином Яхья… Вам ещё многое следует узнать, и я, ваш добрый друг и слуга, буду неотступно сопровождать вас на этом пути, полном ям, камней и ловушек. Рассыпатель милостей, наш эмир, окружен ослами и злопыхателями, но его обоняние слишком возвышенно, чтобы учуять их мерзкий смрад. К тому же они достаточно хитры, чтобы не забывать распылять благовония. Осман-токсаба всего лишь полководец, и я пять раз на дню молю Аллаха, чтобы он поскорее низверг его в пламя.

– Сам чёрт ногу сломит в ваших расстановках…

– О! На то начальник и отправил вас ко мне, мой дорогой друг, и Аллах пусть услышит мои молитвы о его благополучии! Как я рад, что отныне рядом со мной будет такой человек, как вы, способный обратить в пепел толпы недоброжелателей! Вы даже представить не можете, какие грозы сопровождают жизнь добросовестного купца, когда над куполом державы сгущаются тучи войны, наполненные металлом! Как порой бывает страшно… Но ведь мы с вами и призваны для того, чтобы послужить делу мира.

– После того, что рассказал начальник, мне хочется в это верить, Ибрагим.

– Слушайте же, мой друг! В прошлом году ко двору средоточия радушия, нашего эмира Музаффара, стали съезжаться послы из таких дальних держав, до которых не дотягиваются помыслы самых неустрашимых купцов. Сановники правителей Коканда и Кашгара – гости нередкие, но прибыли и люди османского султана, в числе которых лязгали сталью его гулямы, то есть военные чиновники. Но начальник отчего-то решил обратить свой орлиный взор на послов кандагарского эмира Шир-Али. Как и его жестокий отец Дост Мухаммад, подобный карающей сабле, этот государь пользуется поддержкой английских заправил из Хиндостана. Они уже наладили караванную дорогу через Мазари-Шариф и Карши, прямо к полам халата нашего падишаха, и это сделало их камнем, что попал начальнику в сапог.

Крашевский слушал и понемногу хмелел. Он не мог не удивляться, что дружба, когда-то предложенная этим многоликим купчишкой и едва не отвергнутая им из шляхетской гордости, оказалась столь крепкой.

Ибрагим ненадолго прервал свои речи, взял два пирожка, которые показались ему наименее аппетитными, и, приоткрыв дверь, скормил их уличной собаке.

– Ох и тяжкое дело нам поручил начальник, Яхья! Но, – тоже успевший опьянеть Ибрагим прищурился и снова надел личину законченного пройдохи, – если Аллах ниспошлёт нам удачу и между царственным эмиром и могущественным ак-патшой будет заключён мир, то мы вновь направим наши державы на путь процветания. Вы вернётесь в Ташкент и – ох! – встретитесь с той, на которую можно глядеть целый век и не найти в ней ни одного порока. – Он сделал многозначительную паузу. – А я, под покровительством начальника, нагружу три сотни верблюдов шёлком и хлопком и отправлюсь прямиком на Макарьевскую ярмарку, в благословенный Нижний Новгород, куда съезжаются люди со всего мира!

Крашевский, после всех волнений этого дня и очередного выхода во дворик, повалился на бок прямо там, где сидел, и забылся тяжёлым сном. Но