Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Настало время решиться на третий шаг перед тем, как афганцев поднимет вой трубы, похожий на рёв двух дюжин взбесившихся верблюдов. Предстояло вновь нагрузить на себя всё нажитое и отправиться в поход, занимать очередную крепость. И среди этих вещей должен остаться только Коран, подаренный Ибрагимом, и сабля, сделавшая лицо Косоглазого красивым и мёртвым.

Сначала он хотел написать письмо и объясниться. Приложить к нему фотокарточку и передать через отца Андрея. И если Аллах присудит вновь угодить в плен, то Ян предпочтёт подохнуть там, ибо уже ничто не будет питать его волю к жизни.

Но он не мог решиться на это. Осознание своей тупости он уже переболел, но вместе с ним в кровь подмешивалась струйка какой-то отравы. От неё сердце начинало трясти и сбивалось дыхание, как будто маленький внутренний чёрт ковырял по уязвимому месту. Становилось противно, так что даже обессиленная душа заявляла протест и будила внутри возмущение. Восстание против своей трусости. И сомнения вновь одолели его.

Не правильней ли будет заявиться к Саблину и сообщить, что он отныне ренегат и служит афганскому царевичу – и тем положить конец жизни ссыльного? Но и это, он чувствовал, будет очевидной трусостью.

Тогда что? Тогда следует идти к Лизе и показать, что он жив и здравствует. Что он освобождает её от данного обещания и… Нет, ничего глупее и придумать нельзя!

До сих пор он избегал думать о поручике. Но теперь времени на страдания не оставалось. Слишком заветные мысли, близкие к покаянию, поведал ему Кирсанов лежа на смертном одре. После этого, честь не позволяла иметь между ними никакой недосказанности. Если он решится встретиться с Иваном, то дуэли не миновать. Видно, не угодно было Аллаху, чтобы они вместе топтали землю.

Но ведь не кто иной, как он сам, выхаживал поручика, а потом подарил ему шанс, оставшись в лагере афганцев заместо помирающего товарища. Подарил ему свою жизнь. И теперь явился, дабы её отнять?

Он мотнул головой и пошёл к арыку, так и не разрешив своих мрачных раздумий. Присев на корточки, он плеснул грязной водицы в лицо и, когда продрал слипшиеся от мути глаза, увидел одинокого офицера, который неспешно шёл со стороны персиковых садов.

Прихрамывая почти несгибаемой ногой, он вёл на поводу невысокую киргизскую лошадь. На плечах, поверх простой солдатской гимнастёрки, был небрежно накинут чекмень в виде полукафтана. По бокам заправленных в сапоги шаровар выпячивались стрелки малиновых лампас.

«Явился, взыскатель, – подумал Крашевский. – Вот он тебя от выбора и освободит».

Шляхтич громко высморкался и умыл лицо.

Войсковая кобыла оказалась более разборчивой. Тряхнула гривой, оторжалась и отвернулась брезгливо, устремив мечтательный взор в свою степную стихию. Пить она не стала.

– Водица тут не самая хорошая, – кивнул Саблин. – Её надобно хорошенько прокипятить перед употреблением, а не то червя подцепите.

С округленным, полнеющим лицом, залысинами и открытым, ясным взглядом, он скорее походил на благовестника. Раздражённый поведением лошади и наставительным тоном её хозяина, Крашевский встал и кивнул в ответ.

– Сердце кровью обливается, ваше благородие. Вижу, ранения никак не дают вам покоя, – съязвил он, глянув на ногу Саблина.

– А, она, проклятая, почитайте беспрерывно досаждает. Привык. Разве что верхом, знаете, иногда забываю про эту чертовку, – ответил он миролюбиво.

Он похлопал кобылу по шее и заботливо почесал за вздутой щекой. От такой ласки животное прикрыло глаза и крутануло пышным хвостом, а Саблин стал расстёгивать подпруги и снимать уздечку.

– Полагаю, вы вполне освоились среди афганцев, господин Крашевский. Или вас теперь следует называть Яхья Бигане аль-Герати? Так вы значитесь в списках Искандер-хана.

– Вот как. Я этого не знал, – на лице поляка отразилась признательность.

– Как продвигаются ваши занятия восточными языками, позвольте полюбопытствовать?

– Кривляюсь, ваше благородие, – улыбнулся он.

Но тут же стёр улыбку с лица. Он вспомнил, что именно Саблин некогда предлагал ему должность драгомана и сетовал на нехватку знатоков фарси и киргизского.

Войсковой старшина снял седло, положил его на землю и, крякнув, пристроился на него, как бы приглашая поляка на разговор. Не так Крашевский воображал эту встречу, но всё же поддался и присел рядом. За линией восточного горизонта рассветало, так что оба могли без труда избегать пересечения взглядов.

– Лиза о вас тосковала, – ровным, отстрадавшим голосом сообщил Саблин.

Что-то стукнуло у поляка в груди, и он бросил короткий взгляд на собеседника, но тут же отвернулся, отгоняя низкие помыслы. Внутри потеплело. Мысли унеслись в облака, и через мгновение он уже не мог и допустить, чтобы Саблин ломал комедию.

– Ваше благородие… Вы это несомненно знаете?

– Да уж можете не сомневаться. Кажется, я не давал повода…

– Нет-нет, я… я вам благодарен за эти слова, – прошептал Крашевский.

Войсковой старшина перестал мучить себя и с облегчением вытянул ногу. Реакция поляка не пошатнула его твёрдости.

– Вы позволите мне с ней увидеться? – решился Крашевский.

– Вы этого желаете?

– Всем сердцем!

– Я отправил её в Ташкент.

– Вот как…

Крашевский нахмурился, и глаза увлажнились. Но он этого не стеснялся. Его вдруг задавили прежние тревоги, а к ним добавились новые. Из ниоткуда взросли препятствия, которых он не умел преодолеть.

– Однако до полудня она едва ли успеет собраться. Так что, ежели таково ваше желание, ещё застанете.

Мужчины переглянулись и, казалось, подумали об одном и том же. Предстать-то перед Лизой он может, да только в каком качестве? Этакий омусульманившийся авантюрист? По-прежнему бесправный ссыльный? Или пленный, которому не повезло вернуться позднее своего соперника?

Что вы можете ей предложить? – безмолвно вопрошал войсковой старшина.

В его власти было устроить или расстроить судьбу племянницы. И лучшим решением, которое он мог принять, было не вмешиваться в высший замысел. Как сложится судьба его Лизы, он загадывать не хотел. Ибо кто может поручиться за будущее? Он сделал все, что было в его силах и что подсказывало ему разумение. А дальше – как Господь Бог положит.

В его же власти было плодотворно послужить на благо отечества. И в этом он был непреклонен.

«Господи милосердный, помилуй меня и прости прегрешения мои, вольные и невольные, словом и делом, ведением и неведением…»

– А теперь извольте выслушать, господин Крашевский. Я не намерен запрещать вам увидеться с Лизой перед отъездом. Милостью Божьей вы живы, с этим обстоятельством трудно поспорить. И все, кто имел честь вас знать, этому искренне рады. Однако вы, не успев спуститься с Нуратинских гор, поспешили заявить о своей персоне батюшке, а потом отчего-то предпочли укрыться в тени… Вам пора бы научиться думать наперёд, немного дальше своего носа. Лиза уедет в Ташкент, это дело решённое. Она девица полнокровная и, видит Бог, неунывающая. Да вы и сами имели возможность в этом убедиться. И потому она будет брать от жизни