Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

знал. Окончив училище, он безмятежно нёс службу и каждый следующий чин получал по сроку выслуги. И когда он почувствовал себя достаточно твердо, женился на Марии – красивой дворянке из богатой гурьевской семьи. Он не стремился упрочить своё положение браком, но вышло так, что в его плавное, выверенное жизненное русло как будто врезался поток свежей реки. И хотя его милая избранница оказалось человеком иного воспитания, с претензией на гораздо более светский образ жизни, чем мог предложить прямодушный уралец, два течения слились воедино и сотворили нежный, взаимовыгодный союз.

– Пойми ты, Лизонька! В округе стало неспокойно. Даже гулять по городскому базару, как ты это привыкла, теперь небезопасно. Назревает неладное…

– Пусть назревает, дядюшка, – холодно ответила девушка. – Разве я хуже киргизских девушек? Или невесты коммерсанта Куприянова, которая всюду сопровождает своего суженого? А ведь мы каждый день ходим на базар, собираем травы в предгорьях, а одна моя приятельница ездила с командой подполковника на закуп продуктов в Зааминскую крепость!

Родион Васильевич всё ещё размышлял, и верное решение ему не давалось. Пройдёт день или два, и Лиза узнает… Однако, когда друг о друге разузнают эти павлины, окажется совсем скверно. Этим молодчикам сделается нестерпимо тесно в Джизаке, да и во всём бренном мире. И поспешат они отправить друг дружку туда, откуда не возвращаются.

Отец Андрей рассказал о милости Божьей, ниспосланной в виде избавления польского болвана от гибели и плена. И благодарение Господу, покуда рассказал только ему.

– К тому же не вы ли, дядюшка, обучили меня обращаться с шашкой? Уж не сомневайтесь, я сумею за себя постоять.

– Шашкой?! Шашкой, говоришь? Вот оно! Воспитание твоей тётки! Ну не потеха ли, девка с шашкой бухарца бить вознамерилась!

– Да! Вот этой вот шашкой! – обиженно вскрикнула Лиза и схватилась за шашку, которая досталась ей от отца, родного брата Марии Саблиной.

Сначала один за другим в семье Родиона Васильевича родились двое крепких мальчуганов, потом была служба на Каспии, которая принесла тогдашнему хорунжему большой опыт в торговых делах и новое назначение. А потом погибли Степан и Агафья, оставив свою дочку круглой сиротой. Когда Лизу привезли в их дом в форте Перовском, в стройное течение их бытия влился ещё один ручеёк. С тех пор у Родиона Васильевича стало две спутницы жизни, и ни он сам, ни возлюбленная жена уже и думать не умели, как существовали раньше без маленькой Лизы. Их жизнь наполнилась такими пёстрыми красками, о которых скромный казачий офицер мог помыслить разве что во время Венгерского похода, когда он был двадцатилетним урядником в составе уральского полка, с едва продравшейся бородёнкой.

– Господи, убереги от этих женщин! Хомута не знала эта кобылка! – взревел войсковой старшина. – Ты уедешь, Лиза, потому как и невеста Куприянова, и киргизские женщины отправляются завтра же. Его благородие подполковник изволил выделить линейную полуроту, дабы всех больных в Ташкент сопроводить, под командованием Ивана. Уже и батюшка вещички уложил. А она шашкой махать удумала, ишь!

* * *

Дожидаться темноты не пришлось. Пока Крашевский дошёл до лагеря, ночь сковала окрестные сады и мазанки, и только звёздное сияние вперемежку с изменчивыми огнями факелов освещало прожорливые зубцы джизакских стен.

Предстояла поистине партизанская вылазка, и поляк спешил, пока выкрики часовых не напомнили ему об осторожности. Добравшись до своего обиталища где-то в середине афганского лагеря, он сообразил, что в таком виде, с чалмой на башке, едва ли будет чувствовать себя безопасно. Вполне вероятно, что, не вдаваясь в рассмотрение его почерневшей физиономии, какой-нибудь пылкий молодой солдатик ткнёт его штыком под рёбра и утешит навеки изнывающую душу.

Пришлось снова напялить кирсановский китель, который мудро сохранил для него Бабак.

«Вот как. Снова нам довелось поменяться местами, Ваня. Снова я буду тобой, пока ты, подлец, заместо меня разгуливаешь с Лизой!»

Кто-то тронул его, и с перепугу Крашевский дёрнул за рукоятку сабли, не успев отскочить. Но его запястье крепко сжимала костлявая рука со вздутыми венами.

Перед ним стоял Бабак.

С коротким визгом сабля залетела обратно в ножны. Крашевский размял шею, чтобы привести себя в чувство и спрятать подленькую оторопь от устрашающего вида афганца.

– Испугался? – Бабак разжал пальцы. – Ничего. Я умею внушать страх, этого не отнять. Знаешь, а я всё-таки решился, Яхья, – он ткнул поляку пальцем выше груди. – Убивать я его не стану, а не то, пусть Аллах меня помилует, навлеку месть русских на хана. Или на тебя. Придётся пырнуть его тихонько…

Тут Крашевского осенило. Глядя на этого бесшумного старика с глазами матёрого душегуба, он не мог удержаться от того, чтобы представить презабавную картину.

– Пойдёшь со мной, старик? Я как раз собирался за твоей винтовкой.

Бабак увидел, как Крашевский стреляет из воображаемого джезайля и кивнул, решив, что светловолосый хочет идти с ним.

Они молча напялили на себя всё имевшееся в наличии вооружение и тихо растворились в темноте.

В дверь заколотили так настойчиво, что Милентий Николаевич подскочил от неожиданности, как вспугнутый кот. Следующая серия ударов грозила вышибить дверь на хлипких петлях, и секретаря охватила доподлинная паника. Он стал сгребать со стола бумаги, ассигнации, бухарские тилля, кокандские серебряные таньга и медные пулы, не закончив подсчёта. Ополоумевшие руки опрокинули чайник и кипяток принялся заливать всё, до чего мог дотянуться.

Как будто поддавшись его переживаниям, дверь не выдержала натиска и отворилась с немыслимым скрежетом после очередного толчка.

– Господи Иисусе Христе, на Тебя я уповаю, спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня… – громко затараторил Милентий Николаевич, преграждая своим телом доступ к залитым богатствам.

Он был уверен, что пришло время расплаты, и дела его открылись начальству. А вспыльчивый подполковник Абрамов не чета Антону Казимировичу: без всяких сантиментов предаст его судьбу приговору военно-полевого суда.

Заместо солдат с ружьями, готовых сопроводить его на гауптвахту или прямиком к расстрельному столбу, в помещение зашли двое.

– Суди меня, Господи, по правде моей и по непорочности моей…

– Аминь! Сразу видно, светлый вы человек, раз так прилежно молитесь перед сном. Здравствуй, Милентий Николаевич.

– Господи всемогущий, пан Крашевский! Вы!

– Вот и славно, вот и славно. Узнали. А то мне уж подумалось, будто вы праведником заделались и решили отречься от суетного мира. А заодно и от старых друзей.

Татаринов улыбнулся через силу, но и этот любезный порыв погас, когда он разглядел высокого чёрта с целой дюжиной клинков за широким поясом. Взгляд длиннобородого, пугающего вида человека не предвещал ничего доброго.

– Пожалуйте…

– Благодарствуем, Милентий Николаевич, – Крашевский услужливо пододвинул стул к седалищу Бабака, усадил его, а сам остался стоять.

– А мне сказали, будто вы, сердечный, погибнуть изволили в неволе, Господи помилуй.

– Вас ввели в заблуждение, Татаринов. Но, кажется, вы неучтивы.

– Ах, да! Не желаете ли чайку? – всполошился хозяин. – Или чего