Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

подожгли сами владельцы перед тем, как укрыться в городе. Александр Константинович предлагал поселить гератского наследника неподалёку от цитадели, но был вынужден согласиться с доводами войскового старшины: за лучшее он полагал, чтобы хан жил рядом со своими головорезами, во избежание недоразумений. Афганский отряд по-прежнему внушал тревогу.

Когда Крашевский подошёл к домику, то увидел несколько прощавшихся старых воинов, которые присутствовали на памятной джирге перед выходом отряда из Нураты. У входа стоял сердар Расул и бросил на поляка неприязненный взгляд.

Последним из дома вышел сам хан.

– Ассалям алейкум, Яхья, – он устало приветствовал посетителя, но всё же нашёл в себе силы улыбнуться и обнять Крашевского за плечи.

– Уалейкум ассалям.

– Я позвал тебя, чтобы попрощаться, – продолжил он с теплотой в голосе. – Наши беседы принесли мне много пользы, Яхья. Знай, что ты выплатил долг.

Крашевский кивнул, как будто ожидал этого. Долгое время он не мог понять, отчего его не обратили в раба-калеку и чем он мог быть полезен афганскому принцу. Но после всех невзгод, которые им пришлось пережить, ход мыслей Искандера стал казаться Крашевскому близким и понятным. И хотя этот просвещённый человек не упускал случая над ним подшутить, грозясь таким пережитком, как кровная месть или другими дикими обычаями горцев, слишком велика его благодарность. Хан открыл ему, что такое истинная свобода. И не было ничего удивительного в том, что два скитальца тянулись друг к другу. Чужие в Бухаре и в русском Туркестане, лишённые родины искатели удачи. Или сильного покровителя.

– И что же, я больше не могу пользоваться твоим гостеприимством?

Искандер-хан усмехнулся. Его неотступный нукер сердар Расул стоял на два-три шага позади своего господина, чтобы иметь возможность одним взмахом шамшира рассечь любого недоброжелателя.

– Когда ты здесь, среди своих, месть за Косоглазого тебе едва ли угрожает, – хан обернулся и строго посмотрел на сердара.

Тот поклонился и замедлил шаг.

– Ты был бы плохим командиром, если бы позволил своим воинам перерезать глотку соратнику, пока тот спит. Так что плевать я хотел на месть, – ответил Крашевский.

– Вот как? Значит, ты решил остаться среди нас?

– С твоего позволения, хан.

Крашевский выдержал пристальный взгляд, стараясь унять тревогу и… жгучую боль в груди. Второй шаг дался непросто. И тем не менее всем видом он стремился показать, что решение его твердо.

С удивлением он обнаружил в глазах хана какую-то растерянность. Тот обернулся на своего нукера и нахмурил брови.

– Не могу сказать, что не рад твоему выбору, мой друг, – он моргнул, как будто отбросив мимолётное сомнение, и показал ряд здоровых белых зубов с выпирающими клыками. Это была та улыбка, какую желал бы видеть обессилевший воин на лице последнего живого соратника. – На все воля Аллаха.

Искандер-хан указал вперёд, предлагая прогуляться. Они пошли вдоль ряда персиковых деревьев, уже покрытых зеленью, и по пути хан, как прежде, стал делиться своими мыслями и впечатлениями о приёме. Когда он рассказал о том, как тщательно русские офицеры избрали оружие, которое будет передано новому губернатору Туркестана в качестве подарка, Крашевскому с трудом удалось проглотить смешок. Он не желал начинать службу с того, чтобы оскорбить друга замечанием о его наивности.

– …Я понимаю командующего русским отрядом, Яхья. Бесспорно, ему нежелательно затягивать наше пребывание здесь, ведь не далее, как в прошлом году наши джезайли были направлены на его ак-сарбазов.

– Нас что, отправляют куда-то? – воскликнул Крашевский.

– Да. Утром выступаем на Янги-курган.

Это показалось самым лучшим развитием событий. Ехать воевать, туда, в горы, в степи, в пустыни, хоть в преисподнюю, к дьяволу в котёл! Подальше от всего.

Хотя размышления хана ненадолго отвлеки его помыслы, но он всей шкурой ощущал огонь, как в лихорадке. И знал, глазами видел источник этого огня. Лиза мерещилась ему везде: он опускал голову во время принесения присяги, уверенный, что её добрые глаза разыскивают его, дабы устыдить, за версту он обходил лазарет, как будто и там она ждала его.

Она теперь где-то в городе, наверное. Помолилась перед иконкой, и может даже помянула своего погибшего ухажёра, перекрестилась истово и стала готовиться ко сну. И пригрезится ей там самодовольная рожа поручика…

– …Я не стремлюсь завоевать их доверие, – продолжал хан, не глядя на своего спутника. Да и видно было, что слова предназначались не ему. – Этого трудно было бы достичь после того, как мы отошли от эмирова стремени. Но мы завоюем их уважение. Голыми руками и на своих двоих – завоюем, пусть для этого придётся положить половину отряда! К тому же, по ту сторону ущелья у меня осталось незавершённое дело, – Искандер-хан улыбнулся, как если бы в бухарских пределах его ждала возлюбленная пери, но на сей раз Крашевский уловил какой-то поистине плотоядный порыв в его оскале.

Его пробрала дрожь, и он снова мысленно вернулся в персиковый сад.

– Иншаллах[105], хан! – бодро воскликнул он. – Надеюсь, я буду в числе удачливой половины отряда.

В голове у него уже созрел замысел, который помог бы ему отблагодарить хана.

* * *

Родион Васильевич был вынужден приходить в саклю, которую выделил для него подполковник в цитадели Джизака, чтобы принимать пищу после полудня и после заката, какие бы срочные дела перед ним не возникали. Тем вечером он пришёл даже раньше положенного срока.

Он обязан был следовать этому правилу, поскольку ему поставили ультиматум. Несмотря на занятость по службе и на то, что едва ли не каждый местный сарт почитал своим священным долгом пригласить начальника населения к себе, они с Лизой условились проводить дома один час после полудня и ещё час перед сном, после ужина. В противном случае Лиза грозилась дневать и ночевать в лазарете, ибо, как она справедливо утверждала, её присутствие там было не менее востребовано, чем его – в домах всех мало-мальски значимых людей Джизака.

Войсковой старшина беспокоился за безопасность своей энергичной племянницы и поначалу выдумал даже приставить к ней казака – конечно, тайно. Но тот был вычислен почти мгновенно и отправлен восвояси – «нести действительно насущную службу, а не таскаться за девкой попусту», как выразилась Лиза. Среди солдат, казаков и офицеров, хотя бы несколько дней проведших в Ташкенте, – а таких было большинство, – едва ли находились такие, кто не знал племянницу начальника населения, не слыхал о щедрости, с какой она раздавала милостыню, не получал от её имени корзин с фруктами на Рождество Христово, лукума и халвы, доставляемой верненскими татарами, – на Курбан-байрам. Широтой связей, как среди российских деятелей, так и среди местных, Лиза соперничала со своим влиятельным дядей. Посему она обходилась помощью двух мальчишек и двух девочек, учившихся при её школе в Ташкенте, а за безопасность её мог поручиться весь гарнизон, все киргизские старшины из союзной конницы и