Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

всю её полноту со всеми красками, будет молиться Господу, учиться, помогать страждущим. Будет взрослеть и взращивать свой разум, будет любить… И уж мы этому поспособствуем по мере своих скудных сил.

– И я бы не посмел этому препятствовать, ваше благородие.

Как всегда случалось, когда Крашевский беседовал с этим человеком, мысленно или взаправду, ни достойно возразить, ни оспорить сказанного он не мог. Какой бы роковой тяжестью не отдавали его слова, шляхтич готов был подписался под каждым из них. Но от этого легче не становилось.

Значит, он может с ней встретиться. И это было милосердно со стороны Саблина. К ней и к нему. Но это будет последняя встреча, по-иному быть не могло. Значит, дальше война. Дальше короткий путь испытаний и смерть. Тяжкий, но достойный исход.

– И зарубите себе на носу вот какую истину, – неожиданно добавил Родион Васильевич. – У вас ещё долго не будет возможности с ней повидаться.

Глаза Крашевского блеснули надеждой. И опять, не тая своих чувств, он посмотрел на войскового старшину.

– Значит… Вы полагаете… Мы ещё сможем увидеться?

– Я ведь не отказываю вам в вашем праве, ежели оное право подтвердится замыслом Божьим.

Крашевский вздохнул. Подумав о Кирсанове и о том, что Лиза уже избрала свой путь, у него ничего не оставалось, кроме как положиться на волю судьбы. Вмешиваться в ход провидения и тем более таким жутким способом, как оскорбление чести поручика и вызов стреляться, он отныне желал меньше всего. Ведь иначе храбрая, добрая, милая Лиза потеряет двух близких людей. Они умрут для неё второй раз.

– А теперь, давайте оставим это и вернёмся к нашему давнему разговору.

Крашевский вздрогнул и как будто очнулся от кратковременного, но глубокого забытья.

– Ваше благородие, после тех слов, которые вы изволили высказать, я готов слушать вас до второго пришествия.

– И отрадно, что чувство юмора вас не покидает. В конце концов разговор ведь пойдёт о вашей дальнейшей судьбе. Так вот слушайте, сколько душе угодно и, может статься, сумеете что-нибудь постичь. Полагаю, коль скоро вы решили остаться в отряде Искандер-хана, к статусу ссыльного вам возвращаться не с руки. Лично я против вашей службы в свите хана ничего не имею, даже напротив. Именно поэтому я сегодня заходил к хану и имел с ним обстоятельную беседу относительно вас. Но прежде хотел услышать от вас кое-что. Видите ли, сомневаться в том, что вы человек чести, у меня никогда не было оснований, а потому вашу присягу я воспринимаю настоящим образом.

– Уж не желаете ли вы позлорадствовать, ваше благородие? Вам это не трудно, – уже без прежнего ехидства ответил Крашевский.

– Можете выговориться, ежели вам легче станет, – холодно ответил Саблин. – Но я, признаться, пришёл не для того, чтобы подтирать ваши нюни и беседовать о делах сердечных. А потому извольте говорить напрямую.

– Я присягал с болью в душе, этого не скрою, но если вы вздумали сомневаться в моём здравом рассудке, то напрасно. Я присягнул как шляхтич, этого довольно.

– Разумеется, – кивнул Саблин. – Тогда и я должен вам кое в чём сознаться. Как-то я говорил, будто ваши знания европейских языков, и особенно английского, нам здесь без надобности. Я прошу прощения, это было дилетантское суждение и, признаюсь, высказанное несколько свысока. А теперь, мурза Яхья Герати, не угодно ли вам будет снова повязать на голову чалму и приложить в груди священный Коран, который вам подарил наш общий приятель?

* * *

Прошло менее часа после того, как Саблин покинул лагерь афганцев. Крашевский встал и пошёл к Лизе. Сидеть ещё дольше и пытаться привести себя хоть в какой-то достойный вид больше не было мочи.

На ходу он пытался избавиться от назойливых мыслей о том, как глупо выглядит со своей бритой башкой, о том, что не сумеет найти нужных слов. Но он увидит её, он ей улыбнётся! И может быть, эта улыбка подарит ей успокоение, ведь она так долго оплакивала гибель ссыльного поляка. Она была честна с ним от начала и до конца, и даже больше. Она тосковала по нему! Иисус-Мария!

Он шёл тем же путём, что и несколькими днями раньше. Через плац и солдатские лагеря он широкими шагами двигался в сторону лазарета за тройным кольцом городских стен.

– Ой, господи, куда же вы так торопитесь! Вы мне едва плечо не вышибли!

Крашевский и не осознавал, что пёр напролом, расталкивая суетливых в походных сборах солдат и прочих прохожих плечами, будто лодка – морскую волну.

В нос ударил дивный аромат. Он обернулся и увидел знакомое и такое родное, но при этом искренне возмущённое личико. Нахмурив брови, ангел отряхивался и держался за плечо, готовый взорваться негодованием. Несколько неизменных мальчишек стояли вокруг девушки, и на их лицах не было и толики дружелюбия. Один из них даже угрожающе схватился за попавшийся под руку камень, как видно, прицеливаясь – швырнуть его в брюхо обидчика, чтоб наверняка не промахнуться, или уж метить в голову, чтоб наверняка сразить.

Но Крашевскому было всё равно. Он с благоговением взирал на девушку и на миг позабыл обо всех прошлых невзгодах и будущих тяготах.

– Лиза, вы?..

Она пригляделась – и её лицо расцвело улыбкой, засияло, будто озарённое первыми солнечными лучами после насланного Богом потопа. С прежней своей решимостью, хоть и не без смущения, она подошла к поляку и взяла его под руку, чем уберегла от расправы со стороны своих маленьких защитников.

– Отойдёмте немного, пан Крашевский. Не могу сказать, что мне нравится ваша новая причёска, – сдержанно промолвила Лиза, ибо Ян, как водилось, лишился дара речи, устремив влюблённый взор на неё, словно она была ранним весенним цветком. – Но усы вам к лицу.

Когда они отошли подальше от лазарета, девушка остановилась и посмотрела на поляка совсем другими глазами. Подобными очам Вроцлавской Мадонны, большими и ясными, глубокими, полными скорби глазами.

– Вы живы, Ян. О большем я Господа не смела молить…

Лиза отвернулась, и Крашевский не мог решиться к ней прикоснуться, погладить её за плечо или согреть тонкую ручку.

– Как же так случилось, пан Крашевский… Как же так…

Лиза не плакала и не вздыхала. Её бледное личико было направлено в сторону джизакских стен. Казалось, прямо туда, где старый афганец отнял у него счастье ударом по голове. Снова ему пришлось убедиться, насколько твёрдым характером обладала эта хрупкая с виду девушка, насколько сострадательная душа в ней таилась.

Он боялся произнести даже звук, который мог бы потревожить её гордую девичью горечь. И на ум пришли – будто для него написанные – строки бессмертного Мицкевича:

Зачем нельзя без слов её молить,Без слов найти живые выраженья,Без звука душу в душу перелить…

Теперь его изувеченное сердце вспороли ржавым кинжалом, и оно отходило