Туркестанский излом - Сергей Сергеевич Ахметов

Но ведь у него было право влюблённого! Безнадежное, призрачное, последнее, но незыблемое право.

– Панна Лиза. Вы позволите мне сохранить вашу фотокарточку? На память.

Лиза грустно улыбнулась. Крашевский увидел, как её глаза увлажнились, и готов был отдать жизнь, лишь бы первая предательская слеза не упала на щёчку. Внутренним чувством шляхтич знал, что ей было важно выдержать, сохранить твёрдость и оставаться для них обоих духовной опорой, какой она и являлась всегда.

И посыпались бестолковые слова.

– Должен вам признаться, Лизонька, что я нарушил наш уговор. Когда я бродил по залитым солнцем, прекрасным полям Зеравшанской долины, они напомнили мне ваш ташкентский сад, и я осмелился мечтать в одиночестве. Право, я чувствовал себя как тот ненасытный обжора, который хватает последний кусок пирога с тарелки, не думая о других.

Это дерзкое признание заставило Лизу проглотить вздох, готовый сорвать плотину, и она засмеялась, тихо и застенчиво.

– Значит, вы осознали свою вину, – весело обронила девушка.

– Mea maxima culpa, я каюсь и… и несу наказание. Мне дали понять, что интересы государства требуют моего возвращения к гостеприимным бухарским берегам.

– Интересы! – фыркнула Лиза. – А мне дали понять, что в Джизаке без моего присутствия сделается спокойнее! Можете представить?

– Вздор! Совершенная чушь. Однако, Лиза… Может статься, в Ташкенте вы найдёте…

– Не говорите ничего. Знаете, я ведь тоже нарушила наш уговор. Мы условились, что я буду вас ждать…

– Наш уговор больше не имеет силы, Лиза, ведь я первый пренебрёг своими обязанностями, – прервал её Крашевский и с огромными душевными усилиями, способными сломить любого грешника, продолжал улыбаться. – Вы вольны жить так, как вам нравится, ибо никто не заслуживает этого больше вас.

– Да… Да, правда. А тогда… Тогда я, пожалуй, подожду. Я подожду ещё немножко. – Лиза смотрела на него, но не отвечала улыбкой. Взгляд сделался озабоченным, отражая нелёгкую внутреннюю борьбу. – А эта фотокарточка… Я, кажется, её вам подарила.

В это мгновение Крашевский любил её ещё сильнее, чем когда-либо. Она дала ему надежду. Надежду, которую не мог отнять никто! И даже круживший вокруг него крылатый проводник в адские чертоги!

Он огляделся по сторонам. Солдаты были где-то далеко, и даже мальчишкам, видно, наскучило наблюдать за долгими переговорами своей покровительницы: они уже кидали асыки, визжа от азарта.

Он не смел её поцеловать, нет. Для такого действия время миновало. Как будто глубокий ров, что и так разделял их прежде, наполнили водой, берега утыкали кольями, а хлипкий мостик подорвали к чертям собачьим!

Но, может, обнять её крепко и унести на плече в афганский лагерь? Выкрасть у Искандера коня и помчаться в голодную степь, к Сырдарье! И скакать, скакать неуловимо вдоль древнего русла, пока они не достигнут её истока у тянь-шаньских пиков… Укрыться в горных кишлаках, а дальше пробиваться к океану – туда, где утопает в роскоши двор таинственного китайского богдыхана.

Крашевский горячо сжимал ручку Лизы, и она не спешила выдернуть пальцы из жарких объятий его ладоней. И, будто устремившись «без звука душу перелить», Ян вдруг устыдился своих глупых мыслей.

Своевольный рыцарский дух выветрился среди гордой польской шляхты. Испарился вместе с предсмертным вздохом его величавого и жестокого дедушки.

Вокруг джизакской цитадели вспучивались утоптанные, но всё ещё чёрные, свежие валы, а под ними зиял подновленный солдатами ров. От центральных – и единственных – ворот был переброшен массивный тахтапул[107]. К валам с восточной стороны примыкали базарные ряды, сейчас опустевшие, как и стихийные торговые лавки вокруг границ батальонных и казачьих становищ.

Когда стало ясно, что русский начальник собирается выступать крупными силами, на улочках Джизака поубавилось зевак, а базарный люд и вовсе попрятался по своим домам. Ведь одному Аллаху известно, как дело повернётся: воротятся ак-сарбазы с богатой добычей и установят в округе крепкий мир – или к следующему рассвету засверкают шелками на горизонте неисчислимые байдаки самаркандского бека, а над ними видны будут пики, увенчанные светловолосыми головами. Из-за тревожности на дорогах Самарканд, Ходжент, Заамин и даже Ташкент затворили врата караванной торговле. А потому стоило попридержать товар, который завтра может подскочить в цене вдвое, так что никто не прогадает, если пренебрежёт делами денёк-другой.

Богато одетый афганец с пышными усищами, с круглым щитом за спиной и двумя саблями, заткнутыми прямо за пояс, растерянно осматривался вокруг, как будто позабыв, зачем направлял свои стопы к твердыне Джизака.

Скучавший на посту у ворот солдат хотел было рявкнуть на него, да не решился. Больно высоко задирал подбородок афганец, плечи расправил и выгнул хребет, словно большой барин.

– Нет никого, – буркнул солдатик неуверенно.

И правда, торговцев как будто сдуло гаримселем[108], хотя время зухра[109] ещё не наступило. Только слышались непрерывный жалобный скулёж и подвывание уличной собаки где-то среди прилепившихся друг к другу домиков. Стоило афганскому воину повернуться в её сторону, как собака умолкла, подошла и, облизнувшись, прилегла у его ног.

Избавленный от надоедливого воя, солдат поглядел на это диво и как будто сжалился.

– Ух, морда! Басурманский кобелёк-то чует. Ты погляди там, мурза, в третьей сакле справа. Спозаранок не выходил никто, стал быть, почивают.

Афганец поклонился в знак признательности, а потом резво сделал под козырёк, так что солдат аж подскочил.

– Во даёт, нехристь!

Дверь той самой мазанки, на которую указал караульный, приоткрылась, и афганец, нагнув голову, вошёл туда.

– Машал-ла-ах! – протянул хозяин дома, попутно любуясь гостем. – Ассалям аллейкум, господин Яхья! Машал-ла-ах!

– Здравствуй! – Крашевский пожал протянутую руку. И тут же разразился бранью: – А, черти тебя задери! Иисус-Мария, как вы носите эти проклятые башмаки?!

Вмиг лишившись всякого изящества и даже разумных манер, он скинул с ног кавуши, которые, повинуясь бухарской моде, напялил поверх коротких и вполне удобных шагреневых махси[110]. Обувка с довольно высоким, загнутым внутрь подошвы каблуком полетела в разные стороны, и одна из кавуш угодила прямо в голубую чалму хозяина, что привело того в неподдельный восторг.

Купец Ибрагим ибн Ибадаллах аль-Сархан выглядел соответственно своему гордому имени. Разве что нисба[111] он желал бы изменить и зваться аль-Бухари, но это было невозможно, ибо он был уроженцем кишлака Сархан неподалёку от стольного города. Но всё же по его халату, все кромки которого были вышиты золотыми нитями, равно как и по куполообразной тюбетейке, сплошь покрытой золотым же орнаментом, было совершенно очевидно, что это бухарец и не кто иной.

Ибрагим провёл гостя внутрь мазанки. Она состояла из одной сквозной комнаты. Задняя дверь выходила на небольшой дворик, упиравшийся в ров, а парадная – на базарную улочку. Из небольшой печки с